ИДУ В ПРЕЗИДЕНТЫ!
(Агитка, в которой автор напоминает о своем давнем каминг-ауте в программе Отара Кушинашвили "Не может быть!"))
Я был тоже женщиной когда-то,
Журналист Отар не даст соврать,
И средь прочих женских кандидатов
Я хотел бы счастья попытать.
Пусть я перекроенный в мужчину,
Пусть мой пенис сделан из ребра -
В этом вижу вескую причину
Стать гарантом мира и добра.
И мужчин я больше понимаю,
Чем курятник Шац-Гордон-Собчак,
И бабье всегда на раз снимаю
С головой-то женской на плечах.
Жириновский тоже в прошлом баба -
Бабе в рыло с ходу даст всегда.
Я согласен, Вольфыч, врезать надо,
Если вдруг борзеет дребезда,
И никто не обвинит в сексизме,
Я трансформер, а не петушня.
Если перемен желаешь в жизни -
Голосуй, товарищ, за меня!
Я и президент и президентша,
Я и леди, я и джентельмен,
Кандидат от всех мужчин и женщин,
Боевое знамя перемен!
(Агитка, в которой автор напоминает о своем давнем каминг-ауте в программе Отара Кушинашвили "Не может быть!"))
Я был тоже женщиной когда-то,
Журналист Отар не даст соврать,
И средь прочих женских кандидатов
Я хотел бы счастья попытать.
Пусть я перекроенный в мужчину,
Пусть мой пенис сделан из ребра -
В этом вижу вескую причину
Стать гарантом мира и добра.
И мужчин я больше понимаю,
Чем курятник Шац-Гордон-Собчак,
И бабье всегда на раз снимаю
С головой-то женской на плечах.
Жириновский тоже в прошлом баба -
Бабе в рыло с ходу даст всегда.
Я согласен, Вольфыч, врезать надо,
Если вдруг борзеет дребезда,
И никто не обвинит в сексизме,
Я трансформер, а не петушня.
Если перемен желаешь в жизни -
Голосуй, товарищ, за меня!
Я и президент и президентша,
Я и леди, я и джентельмен,
Кандидат от всех мужчин и женщин,
Боевое знамя перемен!
На винограднике у товарища, жарим свежий улов. Черноморская рыба - мой выбор! #крымнаш
Forwarded from МАРДАН
Люди, которые в жизни не добились вообще ничего, объясняют 36-летнему русскому парню, создавшему уже вторую компанию с мировым именем и стоимостью 30 млрд. долларов, что он - говно.
Павел Валерьевич Дуров - это национальное достояние. Человек с идеальной биографией. Живая икона для поколения 20, 30, 40-летних.
Дуров - это то, что с Россией еще может случиться, доказательство того, что мы не безнадежны.
Ничтожества, смысл существования которых заключается в том, чтобы прислуживать другому политическому ничтожеству, пытаются судить человека, который изменил жизнь трехсот миллионов человек, говорящих по-русски.
И если уж зашел разговор про свободу, то Дуров для подлинной, неподцензурной свободы сделал стократ больше, чем вся российская демшиза за последние 40 лет.
Павел Валерьевич Дуров - это национальное достояние. Человек с идеальной биографией. Живая икона для поколения 20, 30, 40-летних.
Дуров - это то, что с Россией еще может случиться, доказательство того, что мы не безнадежны.
Ничтожества, смысл существования которых заключается в том, чтобы прислуживать другому политическому ничтожеству, пытаются судить человека, который изменил жизнь трехсот миллионов человек, говорящих по-русски.
И если уж зашел разговор про свободу, то Дуров для подлинной, неподцензурной свободы сделал стократ больше, чем вся российская демшиза за последние 40 лет.
1.
Оборзевший голубь с чайкою несётся,
С белокрылой чайкой вдоль морской волны,
Чайка то подвиснет, то вдруг оглянётся:
– Голубь, ты отлипни, мы ведь не равны.
Ты не очень птица, курица, скорее,
Паразит и трутень, и клюёшь навоз,
Ты в своём бакланстве воробья хитрее,
А моря и ветер не твоё, обсос.
Отвечал ей голубь, голубь сизокрылый,
Сумасшедший голубь с чаечьей душой:
– Вам с природой, чайкам, просто пофартило,
Клюв у вас уцепист, крыл размах большой.
Красота и сила вам дана от века,
Я ж свою убогость сам преодолел,
Вы сейчас харчитесь с рук у человека,
А создатель рыбу вам ловить велел.
Усмехнулась чайка, ухмыльнулась криво,
Отвернула морду наглую свою
И рванула к людям, в бар, где пили пиво
И бросали чайкам хлеб и чешую.
Оборзевший голубь с чайкою несётся,
С белокрылой чайкой вдоль морской волны,
Чайка то подвиснет, то вдруг оглянётся:
– Голубь, ты отлипни, мы ведь не равны.
Ты не очень птица, курица, скорее,
Паразит и трутень, и клюёшь навоз,
Ты в своём бакланстве воробья хитрее,
А моря и ветер не твоё, обсос.
Отвечал ей голубь, голубь сизокрылый,
Сумасшедший голубь с чаечьей душой:
– Вам с природой, чайкам, просто пофартило,
Клюв у вас уцепист, крыл размах большой.
Красота и сила вам дана от века,
Я ж свою убогость сам преодолел,
Вы сейчас харчитесь с рук у человека,
А создатель рыбу вам ловить велел.
Усмехнулась чайка, ухмыльнулась криво,
Отвернула морду наглую свою
И рванула к людям, в бар, где пили пиво
И бросали чайкам хлеб и чешую.
2.
Оборзевший голубь с чайкою токует,
Прыгает и кружит, задирает хвост,
Говорит: - Пойми ты, я искал такую,
Чтоб и цвет, и носик, и перо и рост.
Чайке ж это глупо и смешно немножко,
И стыдится чайка братьев и сестёр,
Если б не приличия - долбанула б в бошку,
Чтобы пентюх жирный чмакнул об забор,
Об забор бетонный, о причал шершавый.
– Слышь, вахлак помойный, как ты смеешь тут
Надувать свой зоб под шубою корявой?
Отвали, бомжара, фуфел, баламут!
Ухмыльнулся голубь, усмехнулся криво,
Отрыгнул из зоба золотой кулон:
– Будет нам, красотка, на вино и пиво,
На икру и крабов, и «моэ шандон».
Натаскал я много золота на море,
С тумбочек в отелях брюлики клевал,
Зиму и ненастья встретим мы без горя,
Присмотрел для нас я тёпленький подвал.
И пока другие чайки и бакланы
На помойных кучах будут выживать,
Будем прилетать мы в бары-рестораны,
И друг другу яства в клювики совать...
И склонила чайка гордый клюв чуть набок,
Повернулась задом, приподнявши хвост,
А неряха-голубь произнёс: «Порядок!»,
И, урча, задвинул чайке в полный рост.
Оборзевший голубь с чайкою токует,
Прыгает и кружит, задирает хвост,
Говорит: - Пойми ты, я искал такую,
Чтоб и цвет, и носик, и перо и рост.
Чайке ж это глупо и смешно немножко,
И стыдится чайка братьев и сестёр,
Если б не приличия - долбанула б в бошку,
Чтобы пентюх жирный чмакнул об забор,
Об забор бетонный, о причал шершавый.
– Слышь, вахлак помойный, как ты смеешь тут
Надувать свой зоб под шубою корявой?
Отвали, бомжара, фуфел, баламут!
Ухмыльнулся голубь, усмехнулся криво,
Отрыгнул из зоба золотой кулон:
– Будет нам, красотка, на вино и пиво,
На икру и крабов, и «моэ шандон».
Натаскал я много золота на море,
С тумбочек в отелях брюлики клевал,
Зиму и ненастья встретим мы без горя,
Присмотрел для нас я тёпленький подвал.
И пока другие чайки и бакланы
На помойных кучах будут выживать,
Будем прилетать мы в бары-рестораны,
И друг другу яства в клювики совать...
И склонила чайка гордый клюв чуть набок,
Повернулась задом, приподнявши хвост,
А неряха-голубь произнёс: «Порядок!»,
И, урча, задвинул чайке в полный рост.
3.
Оборзевший голубь отгоняет чаек
От своей тарелки возле кабака,
Там лежат головки тюлек и шамаек,
Хлебушек, опарыш, жилки шашлыка.
За кольцо с сапфиром, что срыгнул он летом,
Кормит его повар, добрый Магомет.
Как гуляла свадьба дочки Магомета!
И теперь у голубя здесь абонемент.
«Чайка нехороший птица, неполезный, -
Магомет вещает, выйдя на крыльцо, -
Не принес ни разу даже рупь железный,
А не то что с камнем золотой кольцо!
Кушай, голубь, кушай, все что хочешь, брат мой,
Лобио, сациви, и попей вина!
Знаю, что живешь ты с чайкою развратной,
Почему, брат, чайка у тебя одна?
Ты джигит, мужчина, воин и добытчик,
Ми прокормим чаек две ищщо и три,
Ты живи с гаремом, как велит обычай.
Хочешь лебедь белий? Нет? А то смотри!»
Вытирая руки о передник чёрный,
Магомет уходит - хашлама не ждёт.
Заглотив с тарелки жрачку, голубь вздорный
Свою кралю-чайку покормить идёт,
Чаечку-дурашку, что сидит на яйцах,
Думая, что высидит чаечьих птенцов.
Только от осины пальмы не родятся -
Говорят вам Ницше, Кант и Степанцов.
Оборзевший голубь отгоняет чаек
От своей тарелки возле кабака,
Там лежат головки тюлек и шамаек,
Хлебушек, опарыш, жилки шашлыка.
За кольцо с сапфиром, что срыгнул он летом,
Кормит его повар, добрый Магомет.
Как гуляла свадьба дочки Магомета!
И теперь у голубя здесь абонемент.
«Чайка нехороший птица, неполезный, -
Магомет вещает, выйдя на крыльцо, -
Не принес ни разу даже рупь железный,
А не то что с камнем золотой кольцо!
Кушай, голубь, кушай, все что хочешь, брат мой,
Лобио, сациви, и попей вина!
Знаю, что живешь ты с чайкою развратной,
Почему, брат, чайка у тебя одна?
Ты джигит, мужчина, воин и добытчик,
Ми прокормим чаек две ищщо и три,
Ты живи с гаремом, как велит обычай.
Хочешь лебедь белий? Нет? А то смотри!»
Вытирая руки о передник чёрный,
Магомет уходит - хашлама не ждёт.
Заглотив с тарелки жрачку, голубь вздорный
Свою кралю-чайку покормить идёт,
Чаечку-дурашку, что сидит на яйцах,
Думая, что высидит чаечьих птенцов.
Только от осины пальмы не родятся -
Говорят вам Ницше, Кант и Степанцов.
4.
Оборзевший голубь чешет по причалу,
По морозной крошке из дождя и брызг,
Взгляд, презренья полный, обращён на чаек,
Голубю противен их голодный визг.
Было дело, взял он королевну чайку
Жить в свою берлогу, с трубами подвал,
Думал, будут детки, станет за хозяйку, -
Только зря в мечтах он это рисовал.
Как он ни лелеял, от морозов пряча,
Яствами какими чайку ни кормил,
Только отвернулась от него мучача,
Лишь их голубёнок слово проронил.
Он ещё не начал даже оперяться:
Гуркнул, загугукал - отвернулась мать,
И, взмахнув крылами, прочь к своим - пластаться,
Крякать в стылых скалах, по небу летать.
А потом заслала утку-адвоката,
Что, мол, за рожденье голубя-птенца,
В месяц по кольцу ей золотому надо.
В общем, опустила бедного отца.
Только адвокату радости-то нету.
«Слышь, давай в мой офис», - голубь проронил,
И привёл он утку в кухню к Магомету,
Магомет же утку живо расчленил.
В этот вечер рюмку бронебойной чачи
В клюв залил бедняге повар Магомет.
– Не рыдай, брат голубь, выпей за удачу,
За здоровье сына и за мир на свет!
Ходит по причалу папа-одиночка,
Плачет: - Всё прощу, мля! Сына прокормлю!
Возвратись, всё будет, серьги и цепочки!
Слышишь, дрянь, паскуда? Я тебя люблю!
Оборзевший голубь чешет по причалу,
По морозной крошке из дождя и брызг,
Взгляд, презренья полный, обращён на чаек,
Голубю противен их голодный визг.
Было дело, взял он королевну чайку
Жить в свою берлогу, с трубами подвал,
Думал, будут детки, станет за хозяйку, -
Только зря в мечтах он это рисовал.
Как он ни лелеял, от морозов пряча,
Яствами какими чайку ни кормил,
Только отвернулась от него мучача,
Лишь их голубёнок слово проронил.
Он ещё не начал даже оперяться:
Гуркнул, загугукал - отвернулась мать,
И, взмахнув крылами, прочь к своим - пластаться,
Крякать в стылых скалах, по небу летать.
А потом заслала утку-адвоката,
Что, мол, за рожденье голубя-птенца,
В месяц по кольцу ей золотому надо.
В общем, опустила бедного отца.
Только адвокату радости-то нету.
«Слышь, давай в мой офис», - голубь проронил,
И привёл он утку в кухню к Магомету,
Магомет же утку живо расчленил.
В этот вечер рюмку бронебойной чачи
В клюв залил бедняге повар Магомет.
– Не рыдай, брат голубь, выпей за удачу,
За здоровье сына и за мир на свет!
Ходит по причалу папа-одиночка,
Плачет: - Всё прощу, мля! Сына прокормлю!
Возвратись, всё будет, серьги и цепочки!
Слышишь, дрянь, паскуда? Я тебя люблю!
5.
Оборзевший голубь в лучиках весенних
Утром на причале, хвост задрав, лежит.
Хорошо, когда вы шустрый, словно веник,
Не страшны вам кошки, бабы и ковид.
Вам судьба-злодейка и жена-профура
Говорили: малый, жизнь твоя - навоз.
Пусть была неброской жизни увертюра -
Воспарил симфонией голубок-обсос.
Про жену-паскуду, мамку-профурсетку,
Донесла разведка, птичая молва:
Чаячие мачо разодрали детку,
Ох, была неистова в плане естества!
Пацанам чаёвным эта тварь твердила:
– Ты втыкай, да слушай, что я говорю,
Я за секс нагнула голубя-дебила,
Рыпнетесь - и тоже всех вас разорю!
Ведь сейчас настали времена другие:
Феминизм, трансгендер, бэлэмэ, ми-ту.
Парьте меня, жарьте, братья дорогие, -
Впарю иск любому, чайке и киту.
А пока расслабьтесь, парьтесь - не жалейте,
Только если надо - вы у меня вот!
Так прижму, ребята - просто опупеете! -
И решил прибить ее чаечий народ.
Доплясалась чайка, дораспоясàлась,
Вывернули чайку через яйцеклад.
Погрустил наш голубь лишь для вида малость,
Мол, любовь и веру не вернуть назад.
А потом, брильянтик сплюнув Магомету,
Две недели квасил с братом дорогим.
Чтоб мужчину баба не сжила со свету,
Помни: все - профуры, все они - враги.
Оборзевший голубь в лучиках весенних
Утром на причале, хвост задрав, лежит.
Хорошо, когда вы шустрый, словно веник,
Не страшны вам кошки, бабы и ковид.
Вам судьба-злодейка и жена-профура
Говорили: малый, жизнь твоя - навоз.
Пусть была неброской жизни увертюра -
Воспарил симфонией голубок-обсос.
Про жену-паскуду, мамку-профурсетку,
Донесла разведка, птичая молва:
Чаячие мачо разодрали детку,
Ох, была неистова в плане естества!
Пацанам чаёвным эта тварь твердила:
– Ты втыкай, да слушай, что я говорю,
Я за секс нагнула голубя-дебила,
Рыпнетесь - и тоже всех вас разорю!
Ведь сейчас настали времена другие:
Феминизм, трансгендер, бэлэмэ, ми-ту.
Парьте меня, жарьте, братья дорогие, -
Впарю иск любому, чайке и киту.
А пока расслабьтесь, парьтесь - не жалейте,
Только если надо - вы у меня вот!
Так прижму, ребята - просто опупеете! -
И решил прибить ее чаечий народ.
Доплясалась чайка, дораспоясàлась,
Вывернули чайку через яйцеклад.
Погрустил наш голубь лишь для вида малость,
Мол, любовь и веру не вернуть назад.
А потом, брильянтик сплюнув Магомету,
Две недели квасил с братом дорогим.
Чтоб мужчину баба не сжила со свету,
Помни: все - профуры, все они - враги.
6.
Оборзевший голубь в камышах у пруда,
В камышах у пруда в парке городском,
На царевну-лебедь, возжелавши чуда,
Смотрит задыхаясь, крàдется ползком.
В голове бушует: «Не совсем я голубь,
Я голубечайка, я имею шанс!
За тобою, краля, хоть в огонь, хоть в прорубь!
Ты my Lady Гага, ты my bad romance!
А царевна-лебедь, гордость побережья,
Мисс Гелиополис, мисс Кавказский Юг,
На голубечайку как бы чуть небрежно
Косится, считая выгоду свою.
Вроде его папа - голубь необычный,
Золотоискатель, денег дофига.
И сынок пока что держится прилично,
Не борзеет, вроде, знает берега.
– Эй, чего таишься? Подплывай поближе.
Не умеешь, что ли? Во, гляди, плывет!
Ты похож на чайку, дай тебя развижу.
Не робей, засунь мне клюв в мочеотвод...
Ох, как встрепенулся высморк голубиный,
Как чесал он клювом лебедь там и тут!
Притворилась краля девочкой невинной,
Типо их на конкурсах не внатяг дерут.
В игрищах любовных осень пронеслася,
Вдруг - фигак - повестка голубёнку в суд,
Лебедь заявила, что ее харрасили.
«Ох и ни хера себе!» - хлюпнул старый пруд.
Только кто ж у пруда показанья спросит?!
Не хватило папе сына откупить.
Что же ты наделала, золотая осень!
На этапе парень, мать твою иттить.
Будет вспоминать он солнце Черноморья
В тех краях, где десять месяцев пурга.
Мама не приедет, папа запил с горя,
И летит над зоной, всхлипам сердца вторя,
Шлягер Леди Гаги - «Радио Га-га».
Оборзевший голубь в камышах у пруда,
В камышах у пруда в парке городском,
На царевну-лебедь, возжелавши чуда,
Смотрит задыхаясь, крàдется ползком.
В голове бушует: «Не совсем я голубь,
Я голубечайка, я имею шанс!
За тобою, краля, хоть в огонь, хоть в прорубь!
Ты my Lady Гага, ты my bad romance!
А царевна-лебедь, гордость побережья,
Мисс Гелиополис, мисс Кавказский Юг,
На голубечайку как бы чуть небрежно
Косится, считая выгоду свою.
Вроде его папа - голубь необычный,
Золотоискатель, денег дофига.
И сынок пока что держится прилично,
Не борзеет, вроде, знает берега.
– Эй, чего таишься? Подплывай поближе.
Не умеешь, что ли? Во, гляди, плывет!
Ты похож на чайку, дай тебя развижу.
Не робей, засунь мне клюв в мочеотвод...
Ох, как встрепенулся высморк голубиный,
Как чесал он клювом лебедь там и тут!
Притворилась краля девочкой невинной,
Типо их на конкурсах не внатяг дерут.
В игрищах любовных осень пронеслася,
Вдруг - фигак - повестка голубёнку в суд,
Лебедь заявила, что ее харрасили.
«Ох и ни хера себе!» - хлюпнул старый пруд.
Только кто ж у пруда показанья спросит?!
Не хватило папе сына откупить.
Что же ты наделала, золотая осень!
На этапе парень, мать твою иттить.
Будет вспоминать он солнце Черноморья
В тех краях, где десять месяцев пурга.
Мама не приедет, папа запил с горя,
И летит над зоной, всхлипам сердца вторя,
Шлягер Леди Гаги - «Радио Га-га».
7.
Оборзевший голубь улетает с зоны,
Отмотал полсрока, вышел по удо.
Оказалась лебедь чёрною вороной,
Не свилось с оторвой у него гнездо.
Пусть молотят языки где-то там на воле,
Что на зоне все равно, голубь ли, петух,
Только голубь избежал петушиной роли,
Клювом чаечьим забил претендентов двух.
Домотались до него: «Голубок-голуба,
Одиноко на тюрьме, ты же бел и чист...»
Одному он выбил глаз, а другому зубы.
Мама-чайка ох не зря была феминист.
Вот приехал голубь в свой Гелиополис,
Магомет с батяней вмиг накрыли стол.
Ну, понятно, чачей быстро упоролись,
И в ночи на пруд он к лебеди пошёл.
– Что же ты, подруга, как жила три года?
Как болтала по воде жопой без меня? –
И задвинул твари
вглубь мочеотвода,
Ярость чайки с нежностью отца соединя.
– Не ищи меня ты вновь - больше не поймаешь,
Буду жить как партизан в скалах и лесах,
Если высидишь сынка, если воспитаешь,
Назови его Борзой Ветер-в-Небесах.
Пусть он пялит всё вокруг, и ворон, и чаек,
Всех голубок, лебедей, уток и орлиц,
Пусть сомнений и стыда, грусти не встречает,
Пусть зовут его царём орды здешних птиц.
Оборзевший голубь улетает с зоны,
Отмотал полсрока, вышел по удо.
Оказалась лебедь чёрною вороной,
Не свилось с оторвой у него гнездо.
Пусть молотят языки где-то там на воле,
Что на зоне все равно, голубь ли, петух,
Только голубь избежал петушиной роли,
Клювом чаечьим забил претендентов двух.
Домотались до него: «Голубок-голуба,
Одиноко на тюрьме, ты же бел и чист...»
Одному он выбил глаз, а другому зубы.
Мама-чайка ох не зря была феминист.
Вот приехал голубь в свой Гелиополис,
Магомет с батяней вмиг накрыли стол.
Ну, понятно, чачей быстро упоролись,
И в ночи на пруд он к лебеди пошёл.
– Что же ты, подруга, как жила три года?
Как болтала по воде жопой без меня? –
И задвинул твари
вглубь мочеотвода,
Ярость чайки с нежностью отца соединя.
– Не ищи меня ты вновь - больше не поймаешь,
Буду жить как партизан в скалах и лесах,
Если высидишь сынка, если воспитаешь,
Назови его Борзой Ветер-в-Небесах.
Пусть он пялит всё вокруг, и ворон, и чаек,
Всех голубок, лебедей, уток и орлиц,
Пусть сомнений и стыда, грусти не встречает,
Пусть зовут его царём орды здешних птиц.
Девочку припевочку встретил я на пляже,
Говорю: фотограф я, модный шо пиздец,
Говорю, пошли со мной, красоту уважу,
Дам тебе пять тыщ рублей. - Ну, пошли, отец.
Вот пришли, фотограф (я) тихо безобразит,
Нипеля слюнявит, обнажил кукан.
Дева вдруг как вскрикнет:
«Стой, куда? не влазит
Это мотовило ни в один стакан!»
— Не вопи, хорошая. Я поставлю музыку -
С насморочным голосом модного певца,
Или эту, как ее, Айлиш толстопузую,
Чтобы всхлипывали вы вместе слегонца.
Билли Айлиш, я и ты - вместе с Билли Айлишью,
Это, в рот ее ногой, очень хорошо!
А не любишь на троих - позову товарища,
Он тебя своим шнурком рассмешит ещё!
Говорю: фотограф я, модный шо пиздец,
Говорю, пошли со мной, красоту уважу,
Дам тебе пять тыщ рублей. - Ну, пошли, отец.
Вот пришли, фотограф (я) тихо безобразит,
Нипеля слюнявит, обнажил кукан.
Дева вдруг как вскрикнет:
«Стой, куда? не влазит
Это мотовило ни в один стакан!»
— Не вопи, хорошая. Я поставлю музыку -
С насморочным голосом модного певца,
Или эту, как ее, Айлиш толстопузую,
Чтобы всхлипывали вы вместе слегонца.
Билли Айлиш, я и ты - вместе с Билли Айлишью,
Это, в рот ее ногой, очень хорошо!
А не любишь на троих - позову товарища,
Он тебя своим шнурком рассмешит ещё!
Вот стою в лесу я,
В кровь кусаю губы:
Тунберг или Соболь,
Грета или Люба?
Был бы я Бонджови,
Разразился б песней:
Эта посвежее,
Та поинтересней.
Моника, София,
Анжелина, где вы?
Почему такие
У эпохи девы?
Где вы, Чичолина,
Мэрилин, Негода?
Нахуй мне протесты?
Хули мне природа?
Шо ж ты с нами робишь,
Гнусная эпоха?
На Любовь подрочишь -
Мерзко, душно, плохо,
А встряхнешь на Греты
Бешеные фотки -
Позитива нету,
Одурь как от водки,
Одурь и похмелье,
И в душе Чернобыль.
Гнусная эпоха
Блядской Греты Соболь.
В кровь кусаю губы:
Тунберг или Соболь,
Грета или Люба?
Был бы я Бонджови,
Разразился б песней:
Эта посвежее,
Та поинтересней.
Моника, София,
Анжелина, где вы?
Почему такие
У эпохи девы?
Где вы, Чичолина,
Мэрилин, Негода?
Нахуй мне протесты?
Хули мне природа?
Шо ж ты с нами робишь,
Гнусная эпоха?
На Любовь подрочишь -
Мерзко, душно, плохо,
А встряхнешь на Греты
Бешеные фотки -
Позитива нету,
Одурь как от водки,
Одурь и похмелье,
И в душе Чернобыль.
Гнусная эпоха
Блядской Греты Соболь.