переданный привет не знал что делать. уже передан, делать вроде бы нечего, ну он как давай щекотаться. и тут почешет, и там посвербит. настолько достал хозяина, что превратился в пока.

пошли вдаль, она говорила мне об этом, там прекрасно и ничего не тревожит тебя. я очень долго сомневался, следует ли? в конечном итоге я все таки пошел, я шел долго, я шел всегда, я шел как всегда и прямо туда, в эту самую даль. и она не врала, там действительно прекрасно, и ничего не тревожит меня. почему ничего не тревожит меня? меня тревожит, что ничего не тревожит меня.

ты еще не дошел.

субботним утром, Анна Андревна заметила из себя торчащую тоску, прямо вот промеж всей себя тоска торчит.
она выдернуть пыталась это торчащее, не поддалось и все тут, как ни старайся. пошла в ресторан слушать песни, а песни не те, все какие то невпопад.

за соседним столиком заливисто хохотал Селиванов, просто так, он был один и поглощал котлеты, и весь смеялся.

и вот тут из Анны Андревны выпало.

Селиванов слышал писк, но не мог понять откуда. пищало премерзко, он и тут походит послушает, и там. "вон оттудова!" - подумалось Селиванову, а как подошел прямо туда, слабей пищит.

пошел погулять, на улице было тихо и спокойно, пели птицы и чего-то дети снова нашли и разбили, но как то мирно, без шуму. подышав свежим воздухом, я тихонечко направился домой.

тем временем Селиванов пытался оторвать себе уши, находясь в абсолютной ярости.

учительница просила детей красиво выговаривать слова, чтоб не просто слово шло изо рта, а чтоб витиевато и ажурно выскакивало. у детей не получалось, они открывали рот, а из него сыпалось через зубы и, как с трамплина, с нижней губы отправлялось за пазуху. в общем, смотреть на это все было жалко.
учительница посадила детей за шифоньером, чтоб они не выходили, пока она не сочтет, что ее жизнь состоялась.

немногим довелось, впрочем, неудивительно. что не отменяет.

дети забежали под грибок, постояв пару мгновений, побежали под другой. спустя примерно час такой беготни, дети присели и задумались.
задумчивость для них была чем-то потусторонним, они ее не хотели, но она приходила все чаще, чем вводила их в странное состояние, которое они выразить словами не могли, поэтому начинали лупить друг дружку. после сих процедур дети отваливались по одному и так и лежали, пока не встанут.

это чрезвычайно смешно.

один писатель все бумаги мял, да выбрасывал, все ему не так, все не получается. муз каких-то ожидающ, сидит чешется, думает что-то.

птица прилетела, да как клюнет его в ухо.

так и надо ему.

Селиванов ругался с животными, ему казалось, что так они будут его лучше слушаться и понимать. бывало, встретит собаку, и начинает ее отчитывать, мол чего она тут села перед ним, и уши у нее не причесаны и хвост невозможно кривой, и пора бы ей делом заняться, пользу приносить.

животные любили молчать на Селиванова, им казалось, что он какой-то дурак.

прогнившие ветки с треском и хрустом летели вниз, по пути забирая своих с собой. чем меньше оставалось до земли, тем больше их летело. звук этого события был не таким уж громким, но я почему-то проснулся и посмотрел в окно, за окном как всегда виднелось что-то скучное и совсем не похожее на лес.

Анну Андревну всегда вдохновляли дети. она считала своим главным предназначением их производить. почему она так считала, она не задумывалась.

однажды Анне Андревне пришла в голову мысль, что возможно она не так уж права. пробегающие мимо дети полили ее из бутылки каким-то грязным, похихикали и побежали под грибок. Анна Андревна совсем позабыла какую мысль она думала и принялась чистить подол, страстно мечтая детей.

- погодите, погодите!

люди волновались и громко топали в любых направлениях.

- вы не можете, нельзя! как же это так?
- а вот в других, не вот этих вот, местах не так! а вы тут что?

люди начали громко скандировать:

- НЕ ХОТИМ! НЕ ХОТИМ! НЕ ХОТИМ!

...

наступило темно. старая облупленная стена главного здания обильно уронила кусок штукатурки, вся исписана и вообще выглядит как позорище. она смотрела как уходит сутулый последний человек, кричать он устал, завтра на работу пойдет.

всегда тяжелее всего. все весит все, но всегда тяжелее всего. всегда - это все, которое было всегда.

детская площадка ночью представляла из себя страшное. дети бегающие по ней, удалялись домой к своим взрослым, и площадка оставалась одна. правый грибок скрипел на ветру, качеля то и дело норовила прийти в движение.

никто не приходил.

Селиванов не мог понять простую вещь. сложные он тоже не мог понять, но они его не беспокоили. осознание этого факта заставляло его то и дело пройтись туды-сюды по комнатушке, в которой он существовал.

сегодня Селиванов ходил туды-сюды целый весь день, он понятия не имел, что происходит, и что ему делать с этим всем.

Селиванов лег спать, так и не разобравшись. я укрыл его одеялом, чтоб он спал дольше обычного, я не люблю когда он просыпается.

отличный день. отличный, потому что отличается от других. поэтому и говорят - "отличный день", другие дни не отличаются.

приходившие в магазин за водкой, суетливо стояли у входа. ночной охраняющий понимал их беспокойств, но открыть раньше обычного не желал, потому что продавщица еще не пришла, а сам он не продаст, потому что ненавидит капитализм.

если выпить фастум-геля - с вами произойдет.

скупая слеза прокатилась по щеке Селиванова, он снова не захотел тратить свои два рубля. слезы Анны Андревны были щедрее.

индустриализация всего и вся привела к господству машины над человеком, компьютеризация всего и вся привела к господству машины над машиной. человек не нашел ничего умнее, чем покупать.

модернисты прославляли индустриализацию, постмодернисты развенчали индустриализацию. в становление популярной культуры не вписалось ни то, ни другое.

Селиванов достал кусок колбасы, начал его разрезать вдоль. я так и не закончил ему свой рассказ. дети бежали с площадки за газированным напитком известной марки.

там, откуда не видна, есть то, которое не здесь. придешь туда, и все. уйдешь оттуда, и дальше. вернешься потом, а там не.