Селиванов изо всех сил желал рубль, иногда прерываясь на сон. Во сне Селиванов рубль не желал, там у него рубль имелся.

в редакцию тяжелой поступью вшагнул Виктор Савельевич и с порога открыл повестку дня:

— Почему ничего не написано?! Вы вообще зачем тут сидите?
— Виктор Савельевич, дорогой, мы тут вместе раз в полугодие, и не всегда конструктивно. Вот и не написано поэтому.
— Это безобразие, товарищи, читатель скучает.

редакция, лениво охая и зевая, достала блокноты и ручки, уселась в записывающую позу и молвила:

— Виктор Савельевич, а не могли бы вы повторить то, зачем вы приходили?

Селиванов завел хомяка. клетку купил, накрошил туда газет и поставил маленькую мисочку с водой. сидит, смотрит на хомяка и смеется, мол "какая же бесправная животина, я его купил, я его в клетку, и ни туда он и ни сюда".

хомяк спокойнейше разглядывал щербатые щеки Селиванова и ухмыльнулся, увидев за ними глухую стенку.

Дражайший Петр Иванович слышал всякое, имеет мнение. Все будет как было, а может и нет.

Арсений Яковлевич зашел в кабинет, снял туфли, галстук, пиджак, расстегнул воротник, открыл чемодан, достал из него складной табурет, присел, привстал, пошел в буфет, принес пирожок, положил в чемодан, лег на стол, полежал, встал со стола, достал из чемодана пирожок, обменял его у буфетчицы на десять рублей, присел, привстал, сложил табурет, убрал в чемодан, застегнул воротник, одел пиджак, галстук, туфли и вышел из кабинета спиной вперед.

Человек в годах между средними и преклонными влиял. Влиять ему совершенно нравилось, и прекращать человек не планировал. Однажды он даже так повлиял, что все недоумевали, зачем же так сильно? Некоторые решили, что человек так эффективно повлиял, что с ним приключилось, и стали беспокоиться о его здоровье.

У соседей снизу происходило.

Селиванов держался за оба уха, стараясь напевать себе под нос. Получалось у него плохо, так как петь Селиванов не мог с детства.

Григорий вымученно молчал о том, что он глуп. Будучи не у себя, он созерцал присутствующих пустыми стеклянными глазами, хотя все вокруг спорило, хохотало, сверкало остротами и всячески происходило. Григорий стыдился предстать, хотя все и так понимали о нем.
Однажды, устав держаться, он проронил кому-то в лифте о прекрасной телевизионной передаче, которая способна исцелять, если не пропускать ни одного выпуска.
Человек покосился на Григория, продолжил молчать и вышел на своем этаже. Григорий весь покраснел, пожалел о сказанном и купил себе дорогие часы.

При сильной погоде очень важно сохранить здоровье.

Селиванов отождествлял. Чаще всего на него находило в очередях. Отождествляя Селиванов гулко причмокивал, всем своим видом олицетворяя правоту. Я часто пытался, чтоб Селиванов перестал, ведь это бессмысленно, оскорбительно для всех вокруг, и может только раздражать, но он раз за разом произносил, а я немедленно покидал помещение, чтоб не испытать соблазн запустить в него тапком.

Как-то вечером случилось. Люди начали выяснять и интересоваться. Спустя некоторое время, высказался Петр Иванович. Люди поделились на тех, кто Петру Ивановичу поверил и успокоился, на тех, кто категорически, и всех прочих. Другим вечером Петра Ивановича вызвали, вернулся он со странной кривой улыбкой, но продолжал утверждать. Люди всё понимали, но как-то по инерции. Третьим вечером я устал. В лесу распустились цветы.

Дети отлынивали от приема пищи. Каждый раз, услышав знакомый крик, они начинали копошиться и делать вид, после чего оставались. В конце концов на площадке не осталось никого, кроме тех, кто уже успел вернуться обратно.

Никогда не поздно. Это разные слова.

С крыш летела пыль.
Распространяясь по окрестностям, расширяясь и обнимая прохожих, пыль оседала. Вскоре, после небольшого дождя это стало уже не важно.
Я поднялся со скамейки и пошел продолжать.

Селиванов учился.
Выходило это у него с переменным успехом, а переменялся успех пыхтением, потением и всяческими ругательствами сквозь зубы. Под вечер у Селиванова болело, от натруждения. Он брал авоську и шел до ларька, старался идти так медленно, чтоб завтра не наступило как можно дольше. Вперевалочку шел за квасом, посвистывал как умел.

Дети нашли непонятное. Долго разглядывали, пытались трогать и расшевеливать. Непонятное не подавало и лежало. Дети оставили дежурного и убежали за подмогой. Когда они вернулись, непонятного уже не было, вместо него лежало обычное, которое понял дежурный.

Люди строили заборы, чтобы дети не ушиблись.

Снилось то же самое. Просыпаться, как ни странно, не хотелось. То же самое — оно предсказуемое, понятное, и каждый раз одинаковое. Просыпаясь, придется снова подстраиваться под. Придется нехотя и торопливо искать, идти, бежать выполнять неминуемое. И вроде всегда к неминуемому и сам стремился, а оно какое-то получилось не такое, как мечталось. Вроде такое же, но радость подпорчена.

Самое интересное в том, что малохольный сосед, которого я всегда избегал и побаивался (и даже Селиванов сторонится его), вчера, дыша на меня трехнедельным бездельем вперемешку с перегаром, сообщил мне, что ему нилось то же самое. Просыпаться, как ни странно, не хотелось. То же самое — оно предсказуемое, понятное, и каждый раз одинаковое. Просыпаясь, придется снова подстраиваться под. Придется нехотя и торопливо искать, идти, бежать выполнять неминуемое. И вроде всегда к неминуемому и сам стремился, а оно какое-то получилось не такое, как мечталось. Вроде такое же, но радость подпорчена. Только с другой стороны.

Селиванова я, кстати, не видел уже пару месяцев.

Достроили.

— Я, Валентин Григорьевич, считаю, что Николай Петрович молодец!
— А я с вами не согласен, Степан Васильевич! Я полагаю, что Николай Петрович — большой молодец!

Они еще минут двадцать препирались относительно степени великолепия Николая Петровича, прежде чем на сцену вышел электрик и сказал, что очередь за свежей треской пора бы занять с вечера.

Зал опустел.