невзрачного вида люди встретили разодетого человека, спросили - что ж он так разоделся? на улице ж обыкновенная погода. разодетый человек разделся, подумав - что ж это такое, действительно. стал голым человеком и все равно какой-то продолжил быть не такой.

вполне существующие люди, которых можно пощупать, на бумаге представляли из себя надписи. секретарь решил, что им не надо нигде числиться, зачеркал написанное, хлопнул водки под песню, которую не полагается знать в приличном обществе, и стали те люди ничем иным как каракулями.
пошли каракули просить, а им не дают, мол - не положено. а они все просят положить, чтоб стало положено. прогнали их. и завтра прогонят.

Селиванов сел в лодку, чтоб плыть. взялся за весла обеими двумя руками, почесал плешь, и начал гребсти. прошла половина часа, потом за ней другая, потом Селиванов устал.
сидит и понять не может, почему он устал, вроде бы вода жиденька, весла не гнуты, не ломаны, а устал.

пока Селиванов думал, я сидел на корме и глупо наблюдал за рыбой, рыбе было на меня плевать. впрочем, это взаимно.

промеж двух обстоятельств случались различные события, обрастающие подробностями и проблемами выбора. шел снег.

я пугался, как бы чего не началось. я все пугался, а чего все не начиналось. ну, ничего.

что хотел сказать автор? он зачем вот это вот так вот? а вот тут вот это что было такое? а вы как думаете? а я вот не согласен? а вы что скажете? отвратительно как! позор!

ничего. просто так. ну вот то, что было вот. по своему. ну и ладно. ничего. пойду! вздремну я!

оранжевые апельсины сильно били по глазам Селиванову, он находил эту яркость чересчур вызывающей. Селиванов любил картошку, она понятна и проста, и не имеет к нему никаких претензий. апельсины имели, они не имели понятий, почему же их никогда не берет Селиванов.

посыпал голову и побежал, не пристало быть таким молодцом, аккуратным и красивым, чтоб смотрят и радость берет. посыпал голову и пошел по своим делам, не по чужим и бессмысленным, по своим бессмысленным. посыпал голову землей, лучше не стало, но это хотя бы сам.

виды из окна красивы, обширны. через них можно видеть, как происходит. если надоедают виды, их можно шторами перекрыть, тогда происходить начинает внутри.

Селиванов уходил когда вздумается. что он там делал, разумеется, не имеет значения. возвращался Селиванов не всегда. таков человек.

Селиванов пытался женщину, ей это явно было не по душе, но вида она не подавала, вообще ничего не подавала. Селиванов попросил подать ему напитков, но женщина не подавала ничего. он смирился, и ушел, напялив на себя плохого вида брюки.

женщина грустно вздохнула, ведь никого другого на горизонте не виднелось, открыла рот и начала кричать на деревья. Селиванов отошел уже достаточно далеко, чтоб не слышать возмущенные деревянные возгласы.

переданный привет не знал что делать. уже передан, делать вроде бы нечего, ну он как давай щекотаться. и тут почешет, и там посвербит. настолько достал хозяина, что превратился в пока.

пошли вдаль, она говорила мне об этом, там прекрасно и ничего не тревожит тебя. я очень долго сомневался, следует ли? в конечном итоге я все таки пошел, я шел долго, я шел всегда, я шел как всегда и прямо туда, в эту самую даль. и она не врала, там действительно прекрасно, и ничего не тревожит меня. почему ничего не тревожит меня? меня тревожит, что ничего не тревожит меня.

ты еще не дошел.

субботним утром, Анна Андревна заметила из себя торчащую тоску, прямо вот промеж всей себя тоска торчит.
она выдернуть пыталась это торчащее, не поддалось и все тут, как ни старайся. пошла в ресторан слушать песни, а песни не те, все какие то невпопад.

за соседним столиком заливисто хохотал Селиванов, просто так, он был один и поглощал котлеты, и весь смеялся.

и вот тут из Анны Андревны выпало.

Селиванов слышал писк, но не мог понять откуда. пищало премерзко, он и тут походит послушает, и там. "вон оттудова!" - подумалось Селиванову, а как подошел прямо туда, слабей пищит.

пошел погулять, на улице было тихо и спокойно, пели птицы и чего-то дети снова нашли и разбили, но как то мирно, без шуму. подышав свежим воздухом, я тихонечко направился домой.

тем временем Селиванов пытался оторвать себе уши, находясь в абсолютной ярости.

учительница просила детей красиво выговаривать слова, чтоб не просто слово шло изо рта, а чтоб витиевато и ажурно выскакивало. у детей не получалось, они открывали рот, а из него сыпалось через зубы и, как с трамплина, с нижней губы отправлялось за пазуху. в общем, смотреть на это все было жалко.
учительница посадила детей за шифоньером, чтоб они не выходили, пока она не сочтет, что ее жизнь состоялась.

немногим довелось, впрочем, неудивительно. что не отменяет.

дети забежали под грибок, постояв пару мгновений, побежали под другой. спустя примерно час такой беготни, дети присели и задумались.
задумчивость для них была чем-то потусторонним, они ее не хотели, но она приходила все чаще, чем вводила их в странное состояние, которое они выразить словами не могли, поэтому начинали лупить друг дружку. после сих процедур дети отваливались по одному и так и лежали, пока не встанут.

это чрезвычайно смешно.

один писатель все бумаги мял, да выбрасывал, все ему не так, все не получается. муз каких-то ожидающ, сидит чешется, думает что-то.

птица прилетела, да как клюнет его в ухо.

так и надо ему.

Селиванов ругался с животными, ему казалось, что так они будут его лучше слушаться и понимать. бывало, встретит собаку, и начинает ее отчитывать, мол чего она тут села перед ним, и уши у нее не причесаны и хвост невозможно кривой, и пора бы ей делом заняться, пользу приносить.

животные любили молчать на Селиванова, им казалось, что он какой-то дурак.

прогнившие ветки с треском и хрустом летели вниз, по пути забирая своих с собой. чем меньше оставалось до земли, тем больше их летело. звук этого события был не таким уж громким, но я почему-то проснулся и посмотрел в окно, за окном как всегда виднелось что-то скучное и совсем не похожее на лес.