Селиванов отождествлял. Чаще всего на него находило в очередях. Отождествляя Селиванов гулко причмокивал, всем своим видом олицетворяя правоту. Я часто пытался, чтоб Селиванов перестал, ведь это бессмысленно, оскорбительно для всех вокруг, и может только раздражать, но он раз за разом произносил, а я немедленно покидал помещение, чтоб не испытать соблазн запустить в него тапком.

Как-то вечером случилось. Люди начали выяснять и интересоваться. Спустя некоторое время, высказался Петр Иванович. Люди поделились на тех, кто Петру Ивановичу поверил и успокоился, на тех, кто категорически, и всех прочих. Другим вечером Петра Ивановича вызвали, вернулся он со странной кривой улыбкой, но продолжал утверждать. Люди всё понимали, но как-то по инерции. Третьим вечером я устал. В лесу распустились цветы.

Дети отлынивали от приема пищи. Каждый раз, услышав знакомый крик, они начинали копошиться и делать вид, после чего оставались. В конце концов на площадке не осталось никого, кроме тех, кто уже успел вернуться обратно.

Никогда не поздно. Это разные слова.

С крыш летела пыль.
Распространяясь по окрестностям, расширяясь и обнимая прохожих, пыль оседала. Вскоре, после небольшого дождя это стало уже не важно.
Я поднялся со скамейки и пошел продолжать.

Селиванов учился.
Выходило это у него с переменным успехом, а переменялся успех пыхтением, потением и всяческими ругательствами сквозь зубы. Под вечер у Селиванова болело, от натруждения. Он брал авоську и шел до ларька, старался идти так медленно, чтоб завтра не наступило как можно дольше. Вперевалочку шел за квасом, посвистывал как умел.

Дети нашли непонятное. Долго разглядывали, пытались трогать и расшевеливать. Непонятное не подавало и лежало. Дети оставили дежурного и убежали за подмогой. Когда они вернулись, непонятного уже не было, вместо него лежало обычное, которое понял дежурный.

Люди строили заборы, чтобы дети не ушиблись.

Снилось то же самое. Просыпаться, как ни странно, не хотелось. То же самое — оно предсказуемое, понятное, и каждый раз одинаковое. Просыпаясь, придется снова подстраиваться под. Придется нехотя и торопливо искать, идти, бежать выполнять неминуемое. И вроде всегда к неминуемому и сам стремился, а оно какое-то получилось не такое, как мечталось. Вроде такое же, но радость подпорчена.

Самое интересное в том, что малохольный сосед, которого я всегда избегал и побаивался (и даже Селиванов сторонится его), вчера, дыша на меня трехнедельным бездельем вперемешку с перегаром, сообщил мне, что ему нилось то же самое. Просыпаться, как ни странно, не хотелось. То же самое — оно предсказуемое, понятное, и каждый раз одинаковое. Просыпаясь, придется снова подстраиваться под. Придется нехотя и торопливо искать, идти, бежать выполнять неминуемое. И вроде всегда к неминуемому и сам стремился, а оно какое-то получилось не такое, как мечталось. Вроде такое же, но радость подпорчена. Только с другой стороны.

Селиванова я, кстати, не видел уже пару месяцев.

Достроили.

— Я, Валентин Григорьевич, считаю, что Николай Петрович молодец!
— А я с вами не согласен, Степан Васильевич! Я полагаю, что Николай Петрович — большой молодец!

Они еще минут двадцать препирались относительно степени великолепия Николая Петровича, прежде чем на сцену вышел электрик и сказал, что очередь за свежей треской пора бы занять с вечера.

Зал опустел.