в городских больничных коридорах витал дух безделья, ежедневные праздношатания на укольчики никак не скрашивали пресноты местных пищ, а те, кто в отдельных палатах за рубли, и вовсе целый день кряду отлеживали белые спины.
подъем в 7 утра.

решил Виталий Евгениевич пропустить стаканчик-другой и, не выпив ничего два раза, отправился по делам.

— Пафнутий Ефремович, вы у нас, тыкскызыть, спаситель наш, что б мы без вас, да кто б мы без вас, Пафнутий Ефремович! Аплодисменты, товарищи!

Пафнутий упер глаза туда, где было поспокойней и молча потел лицом, он не понимал зачем это все с ним происходит.

— Пару слов, пару слов, Пафнутий Ефремович, просим!

ему протянули микрофон и стали чем-то светить и тянуть за рукав к кафедре.

— Ну... я, собссно, кхм... я выключил, как в бумаге было сказано, и не произошло...
— Ах чудо какое, спаситель наш!!

толпа продолжала рукоплескать и растянулась в непонятных гримасах, похожих на улыбки, от которых Пафнутий в конце концов рухнул в обморок.

во дворе росло.

Олег Иванович извлекал звуки из всяческой аппаратуры: из усилителей, из фазогенераторов, из трансформаторов, из осцилляторов, из потенциометров, из магнитных датчиков, из электрических дуг, из гвоздодера, из металлочерепицы, из автомобильных шин, из микрофона, из динамика у микрофона, из подрыгивания разъемом кабеля в гнезде, из последовательной цепи аккумуляторных батарей, из соседа, из сверла в бетоне, изо рта Екатерины Петровны, из турбореактивных двигателей, из фазоинверторов на ветренной погоде, из электрических импульсов в синапсах, из долгого одиночества, из близлежайших строек, из Большого Адронного Коллайдера, из постукивания карандашом по пластиковой бутылке, из оконных стекол, из газовой горелки, из фрезеровочного станка, из мембранных баков, из постукивания тонармом с иглой по наждачной шкурке, из ссор и склок, из пыток в Гуантанамо, из модемного соединения, из спиралей и фракталов и много из какой еще аппаратуры извлекал звуки Олег Иванович. Олег Иванович — прекрасный человек.

Кирилл Карлович доставал из сейфа и клал в портфель, чтоб унести домой и любоваться. При этом был замечен Александром Семеновичем, и получил от него замечание, мол "негоже".

На другой день к Александру Семеновичу постучали от Кирилла Карловича, что-то засунули в рот, какую-то тряпку, отругали и велели впредь не действовать.

Чуть позже Александр Семенович, не будь он Александром Семеновичем, уже обретался у кабинета Кирилла Карловича с вопросами. Дождавшись и вопросов задав, Александр Семенович все понял и удалился. Кирилл Карлович же, не получив удовольствия от случившегося, поспешил подниматься к Никодиму Ивановичу за разрешением Александра Семеновича на этаж не пускать, по причине глубокого оскорбления.

во двор на красивой машине привезли Петра Петровича.
никому из жителей выйти и зайти в жилище не разрешалось, и, более того, было запрещено на протяжении целиком всего пребывания во дворе Петра Петровича, чтоб он мог красиво пофотографироваться.

Селиванов изо всех сил желал рубль, иногда прерываясь на сон. Во сне Селиванов рубль не желал, там у него рубль имелся.

в редакцию тяжелой поступью вшагнул Виктор Савельевич и с порога открыл повестку дня:

— Почему ничего не написано?! Вы вообще зачем тут сидите?
— Виктор Савельевич, дорогой, мы тут вместе раз в полугодие, и не всегда конструктивно. Вот и не написано поэтому.
— Это безобразие, товарищи, читатель скучает.

редакция, лениво охая и зевая, достала блокноты и ручки, уселась в записывающую позу и молвила:

— Виктор Савельевич, а не могли бы вы повторить то, зачем вы приходили?

Селиванов завел хомяка. клетку купил, накрошил туда газет и поставил маленькую мисочку с водой. сидит, смотрит на хомяка и смеется, мол "какая же бесправная животина, я его купил, я его в клетку, и ни туда он и ни сюда".

хомяк спокойнейше разглядывал щербатые щеки Селиванова и ухмыльнулся, увидев за ними глухую стенку.

Дражайший Петр Иванович слышал всякое, имеет мнение. Все будет как было, а может и нет.

Арсений Яковлевич зашел в кабинет, снял туфли, галстук, пиджак, расстегнул воротник, открыл чемодан, достал из него складной табурет, присел, привстал, пошел в буфет, принес пирожок, положил в чемодан, лег на стол, полежал, встал со стола, достал из чемодана пирожок, обменял его у буфетчицы на десять рублей, присел, привстал, сложил табурет, убрал в чемодан, застегнул воротник, одел пиджак, галстук, туфли и вышел из кабинета спиной вперед.

Человек в годах между средними и преклонными влиял. Влиять ему совершенно нравилось, и прекращать человек не планировал. Однажды он даже так повлиял, что все недоумевали, зачем же так сильно? Некоторые решили, что человек так эффективно повлиял, что с ним приключилось, и стали беспокоиться о его здоровье.

У соседей снизу происходило.

Селиванов держался за оба уха, стараясь напевать себе под нос. Получалось у него плохо, так как петь Селиванов не мог с детства.

Григорий вымученно молчал о том, что он глуп. Будучи не у себя, он созерцал присутствующих пустыми стеклянными глазами, хотя все вокруг спорило, хохотало, сверкало остротами и всячески происходило. Григорий стыдился предстать, хотя все и так понимали о нем.
Однажды, устав держаться, он проронил кому-то в лифте о прекрасной телевизионной передаче, которая способна исцелять, если не пропускать ни одного выпуска.
Человек покосился на Григория, продолжил молчать и вышел на своем этаже. Григорий весь покраснел, пожалел о сказанном и купил себе дорогие часы.

При сильной погоде очень важно сохранить здоровье.

Селиванов отождествлял. Чаще всего на него находило в очередях. Отождествляя Селиванов гулко причмокивал, всем своим видом олицетворяя правоту. Я часто пытался, чтоб Селиванов перестал, ведь это бессмысленно, оскорбительно для всех вокруг, и может только раздражать, но он раз за разом произносил, а я немедленно покидал помещение, чтоб не испытать соблазн запустить в него тапком.

Как-то вечером случилось. Люди начали выяснять и интересоваться. Спустя некоторое время, высказался Петр Иванович. Люди поделились на тех, кто Петру Ивановичу поверил и успокоился, на тех, кто категорически, и всех прочих. Другим вечером Петра Ивановича вызвали, вернулся он со странной кривой улыбкой, но продолжал утверждать. Люди всё понимали, но как-то по инерции. Третьим вечером я устал. В лесу распустились цветы.

Дети отлынивали от приема пищи. Каждый раз, услышав знакомый крик, они начинали копошиться и делать вид, после чего оставались. В конце концов на площадке не осталось никого, кроме тех, кто уже успел вернуться обратно.

Никогда не поздно. Это разные слова.

С крыш летела пыль.
Распространяясь по окрестностям, расширяясь и обнимая прохожих, пыль оседала. Вскоре, после небольшого дождя это стало уже не важно.
Я поднялся со скамейки и пошел продолжать.