товарищ Пропаданцев сидел, потирая руки и лоб. он размышлял над новыми глупостями, которые ему, как человеку образованному, тяжеловато было сочинять, но работа - есть работа.

предыдущие глупости пользовались огромным успехом, и прекрасно выполняли замышляемое, отчего к товарищу Пропаданцеву было особое доверие с той стороны.

нужно было не подвести. большая ответственность, глупости сочинять.

покоробленные физиономии старались улыбаться друг другу, желая вещи, которых не хватит на всех. чем меньше шансов, тем больше коробило, тем сильнее улыбка. урвавши вещи, улыбаться было уже не нужно.

однажды люди шли. обыкновенно шли, куда обычно. вдруг пришлось перестать. стоят мнутся, и рады бы пойти, да не идется. стояли, чесались и вдруг.

невиданной красоты зрелище происходит, вот прямо тут, только руку протяни! ну ничего себе! вот уж не зря стояли, кто бы ожидал.

назавтра люди шли снова, переставать не пришлось, так как не было ничего потрясающего. до сих пор ходят. куда?

Селиванов худел. по крайней мере, он так считал.

невыносимых страданий испытывал юноша средних лет. ему хотелось, чтоб как у людей, а не как сейчас. помимо испытывания невыносимых страданий, юноша не предпринимал по этому поводу никаких других действий и плавно перетекал в юношу пожилого возраста.

Вениамин Павлович заходил ко мне давеча жаловаться на Селиванова. мол, тот ему глаз подбил, и даже не извинился. Анна Андревна утверждает, что Вениамин Павлович недоговаривает. Селиванов машет руками на потолок и брызжет изо рта несвязное.

я посмотрел на всех троих и пошел читать газету про съем отдельного жилища.

по городу шли куртки с людьми внутри.

вопреки сложившимся мнениям общественности, Селиванов - безработный.

в городских больничных коридорах витал дух безделья, ежедневные праздношатания на укольчики никак не скрашивали пресноты местных пищ, а те, кто в отдельных палатах за рубли, и вовсе целый день кряду отлеживали белые спины.
подъем в 7 утра.

решил Виталий Евгениевич пропустить стаканчик-другой и, не выпив ничего два раза, отправился по делам.

— Пафнутий Ефремович, вы у нас, тыкскызыть, спаситель наш, что б мы без вас, да кто б мы без вас, Пафнутий Ефремович! Аплодисменты, товарищи!

Пафнутий упер глаза туда, где было поспокойней и молча потел лицом, он не понимал зачем это все с ним происходит.

— Пару слов, пару слов, Пафнутий Ефремович, просим!

ему протянули микрофон и стали чем-то светить и тянуть за рукав к кафедре.

— Ну... я, собссно, кхм... я выключил, как в бумаге было сказано, и не произошло...
— Ах чудо какое, спаситель наш!!

толпа продолжала рукоплескать и растянулась в непонятных гримасах, похожих на улыбки, от которых Пафнутий в конце концов рухнул в обморок.

во дворе росло.

Олег Иванович извлекал звуки из всяческой аппаратуры: из усилителей, из фазогенераторов, из трансформаторов, из осцилляторов, из потенциометров, из магнитных датчиков, из электрических дуг, из гвоздодера, из металлочерепицы, из автомобильных шин, из микрофона, из динамика у микрофона, из подрыгивания разъемом кабеля в гнезде, из последовательной цепи аккумуляторных батарей, из соседа, из сверла в бетоне, изо рта Екатерины Петровны, из турбореактивных двигателей, из фазоинверторов на ветренной погоде, из электрических импульсов в синапсах, из долгого одиночества, из близлежайших строек, из Большого Адронного Коллайдера, из постукивания карандашом по пластиковой бутылке, из оконных стекол, из газовой горелки, из фрезеровочного станка, из мембранных баков, из постукивания тонармом с иглой по наждачной шкурке, из ссор и склок, из пыток в Гуантанамо, из модемного соединения, из спиралей и фракталов и много из какой еще аппаратуры извлекал звуки Олег Иванович. Олег Иванович — прекрасный человек.

Кирилл Карлович доставал из сейфа и клал в портфель, чтоб унести домой и любоваться. При этом был замечен Александром Семеновичем, и получил от него замечание, мол "негоже".

На другой день к Александру Семеновичу постучали от Кирилла Карловича, что-то засунули в рот, какую-то тряпку, отругали и велели впредь не действовать.

Чуть позже Александр Семенович, не будь он Александром Семеновичем, уже обретался у кабинета Кирилла Карловича с вопросами. Дождавшись и вопросов задав, Александр Семенович все понял и удалился. Кирилл Карлович же, не получив удовольствия от случившегося, поспешил подниматься к Никодиму Ивановичу за разрешением Александра Семеновича на этаж не пускать, по причине глубокого оскорбления.

во двор на красивой машине привезли Петра Петровича.
никому из жителей выйти и зайти в жилище не разрешалось, и, более того, было запрещено на протяжении целиком всего пребывания во дворе Петра Петровича, чтоб он мог красиво пофотографироваться.

Селиванов изо всех сил желал рубль, иногда прерываясь на сон. Во сне Селиванов рубль не желал, там у него рубль имелся.

в редакцию тяжелой поступью вшагнул Виктор Савельевич и с порога открыл повестку дня:

— Почему ничего не написано?! Вы вообще зачем тут сидите?
— Виктор Савельевич, дорогой, мы тут вместе раз в полугодие, и не всегда конструктивно. Вот и не написано поэтому.
— Это безобразие, товарищи, читатель скучает.

редакция, лениво охая и зевая, достала блокноты и ручки, уселась в записывающую позу и молвила:

— Виктор Савельевич, а не могли бы вы повторить то, зачем вы приходили?

Селиванов завел хомяка. клетку купил, накрошил туда газет и поставил маленькую мисочку с водой. сидит, смотрит на хомяка и смеется, мол "какая же бесправная животина, я его купил, я его в клетку, и ни туда он и ни сюда".

хомяк спокойнейше разглядывал щербатые щеки Селиванова и ухмыльнулся, увидев за ними глухую стенку.

Дражайший Петр Иванович слышал всякое, имеет мнение. Все будет как было, а может и нет.

Арсений Яковлевич зашел в кабинет, снял туфли, галстук, пиджак, расстегнул воротник, открыл чемодан, достал из него складной табурет, присел, привстал, пошел в буфет, принес пирожок, положил в чемодан, лег на стол, полежал, встал со стола, достал из чемодана пирожок, обменял его у буфетчицы на десять рублей, присел, привстал, сложил табурет, убрал в чемодан, застегнул воротник, одел пиджак, галстук, туфли и вышел из кабинета спиной вперед.

Человек в годах между средними и преклонными влиял. Влиять ему совершенно нравилось, и прекращать человек не планировал. Однажды он даже так повлиял, что все недоумевали, зачем же так сильно? Некоторые решили, что человек так эффективно повлиял, что с ним приключилось, и стали беспокоиться о его здоровье.