желаемого не получив, Селиванов довольствовался тем, что есть. сидел злой и, через силу, довольствовался. на полке, под слоем пыли толщиной с палец, лежала книга "Как преумножить рубли".

Петр Иванович хвастал окружающим новый пиджак. и карман красив, и лицом потритесь туда, мягкий шелковый пиджак у Петра Ивановича. окружающие не особо желали смотреть, потому что уже терлись лицом об автомобиль Семена Исааковича.

Валентин Игоревич сидел, вылупив глазки на присутствующих.
присутствующие махали кулаками и требовали объяснить и прекратить. сказали не уйдут. Валентин Игоревич произнес. присутствующие на секунду замешкались и наступила тишина, которой поспешил насладиться Валентин Игоревич, пока присутствующие снова не начали шуметь и пытаться.

представляя собой нелепость, общественная инициатива устало вздохнула, сожалея что ее наполняют не те, и она совсем не о том. а ведь могла бы влиять, но увы.

Селиванова раздражал комариный укус. Толстые пальцы с короткими ногтями не давали достаточный почесывающий результат, и Селиванов находился в пограничной недочесанности, что окончательно концентрировало все его внимание на ощущениях в укушенном участке. Анна Андревна не знала каким образом помочь и просто вылила на него чай.

среди детей затесалось постарше, оно все пыталось походить, но уже не могло. могло становиться, но не хотело. и очень переживало, и стремилось прекратить.

веник собирал в себя всякий сор. иногда его забывали отряхнуть и он так и лежал. сор не давал покоя, мешался, и веник не мог уснуть. он немного грустил, когда из него выпадали прутья, но грустил не сильно, уже не так, как раньше, когда он был яркий и крепкий. веник знал, что будет дальше и был к этому почти готов. скоро ему предстоит встретить лужи и почернеть навсегда.

- ах какой у вас замечательный, Петр Петрович, кофр!
- я туда помещаю, и оно находится
- вы, Петр Петрович, выдающейся судьбы человек!
- переношу, а потом вынимаю, знаете ли
- нам бы водички погорячее... поможете, Петр Петрович? у вас пиджак настолько примечателен
- ну, пора. без меня там не управятся, я должен присутствовать
- надеемся на вас, Петр Петрович, отец родной!

Петр Петрович удалялся медленной пыхтящей походкой, пока совсем не исчез в пару прорвавшейся трубы.

я сидел, уткнувшись в мысли, пытаясь их сосчитать. впоследствии, решил что дело не в количестве и долго выбирал, какую из них размышлять. так ничего и не выбрав, я пошел прогуляться. мысли поразлетались по полкам и шкафам, ведь на улице моя голова будет светла, а им это не понравится. что характерно, несмотря на его темноту, мысли остерегаются Селиванова.

товарищ Пропаданцев сидел, потирая руки и лоб. он размышлял над новыми глупостями, которые ему, как человеку образованному, тяжеловато было сочинять, но работа - есть работа.

предыдущие глупости пользовались огромным успехом, и прекрасно выполняли замышляемое, отчего к товарищу Пропаданцеву было особое доверие с той стороны.

нужно было не подвести. большая ответственность, глупости сочинять.

покоробленные физиономии старались улыбаться друг другу, желая вещи, которых не хватит на всех. чем меньше шансов, тем больше коробило, тем сильнее улыбка. урвавши вещи, улыбаться было уже не нужно.

однажды люди шли. обыкновенно шли, куда обычно. вдруг пришлось перестать. стоят мнутся, и рады бы пойти, да не идется. стояли, чесались и вдруг.

невиданной красоты зрелище происходит, вот прямо тут, только руку протяни! ну ничего себе! вот уж не зря стояли, кто бы ожидал.

назавтра люди шли снова, переставать не пришлось, так как не было ничего потрясающего. до сих пор ходят. куда?

Селиванов худел. по крайней мере, он так считал.

невыносимых страданий испытывал юноша средних лет. ему хотелось, чтоб как у людей, а не как сейчас. помимо испытывания невыносимых страданий, юноша не предпринимал по этому поводу никаких других действий и плавно перетекал в юношу пожилого возраста.

Вениамин Павлович заходил ко мне давеча жаловаться на Селиванова. мол, тот ему глаз подбил, и даже не извинился. Анна Андревна утверждает, что Вениамин Павлович недоговаривает. Селиванов машет руками на потолок и брызжет изо рта несвязное.

я посмотрел на всех троих и пошел читать газету про съем отдельного жилища.

по городу шли куртки с людьми внутри.

вопреки сложившимся мнениям общественности, Селиванов - безработный.

в городских больничных коридорах витал дух безделья, ежедневные праздношатания на укольчики никак не скрашивали пресноты местных пищ, а те, кто в отдельных палатах за рубли, и вовсе целый день кряду отлеживали белые спины.
подъем в 7 утра.

решил Виталий Евгениевич пропустить стаканчик-другой и, не выпив ничего два раза, отправился по делам.

— Пафнутий Ефремович, вы у нас, тыкскызыть, спаситель наш, что б мы без вас, да кто б мы без вас, Пафнутий Ефремович! Аплодисменты, товарищи!

Пафнутий упер глаза туда, где было поспокойней и молча потел лицом, он не понимал зачем это все с ним происходит.

— Пару слов, пару слов, Пафнутий Ефремович, просим!

ему протянули микрофон и стали чем-то светить и тянуть за рукав к кафедре.

— Ну... я, собссно, кхм... я выключил, как в бумаге было сказано, и не произошло...
— Ах чудо какое, спаситель наш!!

толпа продолжала рукоплескать и растянулась в непонятных гримасах, похожих на улыбки, от которых Пафнутий в конце концов рухнул в обморок.

во дворе росло.