дети приходили с площадки грязны и оборваны. их там чистили, мыли, сажали за овощи, и по завершению клали набок. дети елозились. позже, когда снова приходила пора бежать на площадку дети комплектовались заново и выпускались во двор. иногда все шло не так, как задумано и дети оставались слушать разговоры ветра с забором, в эти моменты они чувствовали себя немного лучше.

различные люди в непримечательных одеждах страстно желали одежд попримечательнее, чтобы наконец получилось нечто стоящее, что им поможет достичь.

некоторые, скрипя зубами и другими органами, находили в себе смелость все променять на красивые приметные одежды и пойти пробовать.

остальные начинали к ним относиться как-то не так, и переставали с ними разговаривать.

самые примечательные одежды уже не имели в себе людей, а просто преумножали успех.

возле каждой скамейки, на которой было прикреплено о том, что она окрашена, Селиванов останавливался.

помуслякав палец, он неторопясь тянул руку к неотвратимому пачканию рук. ему это даже не нравилось, но ничего с собой поделать он не мог.

водя толстыми короткими пальцами по цедре, Селиванов желал мандарин.
отрывая кусок за куском, он брызгал в глаз, орал ругательства, но не сдавался.

когда мандарин становился почищен, Селиванов целиком клал в рот, надеясь, что косточка в этот раз не присутствует, чтоб не брать новый мандарин.

этот мандарин был тридцать первым, и будет следующий. счастливый мандарин все не попадался.

мне надоело смотреть на Селиванова, я вышел на балкон, посмотрел на опустевший двор, втянул ноздрями мороз и тихонько сказал - "с новым годом".

ожидая, средний человек разглядывал затейливый узор на грязи, которая осталась от лужи после недели неплохой погоды. он видел рыцаря, дерущегося с огромной вилкой, похожей на дракона, ветку ивы, ветку ели, нечто, напоминающее плохой портрет и различные сплетения всевозможных других проекций своего сознания на лужу.

среднего человека окликнул дворник, спросив закурить. пока человек тянулся за портсигаром, проекции впитались и лужа стала снова неинтересная.

отличных сардин заимел Юрий Аркадьевич.
несет банку домой и улыбается, наступил в неприятное, а все равно улыбается, пробегающие мимо дети разорвали карман, а ничего страшного, лаборант, а и ладно. сардины-то ого-го!

неразборчиво гудя, транформаторная будка ругалась на сущее. каждый раз, скрипя ржавыми петлями ее открывали, и возвращали на место все, что она огромным усилием меняла в себе. трансформаторная будка устала и хотела замолчать.
электрик ей не давал. гудение продолжалось.

молча ходя в оба направления, Селиванов изображал мыслительную деятельность. в комнате, кроме него не было. зачем он это делает, не знал даже Селиванов.

под ритмы заморских звуков, молодежь бесформенно колебалась как желе. она размазывалась по стенам и потолку, снова склизко и чавкая скатывалась в пульсирующий комок и издавала только ей понятные звуки, напоминающие бурление горячего мазута в бочке.

первый фонарь, загоревшийся с утра во дворе, лицезрел разжиженную молодежь, стыдливо затекающую в квартиры загустевать.

Вениамин мечтал о потрясающем. оно его никогда не касалось, но при этом Вениамин считал, что имеет о потрясающем полное представление. он об этом читал. Вениамин терпеть не мог мерзкое, и всячески его отталкивал и игнорировал, хотя оно постоянно приходило вновь и вновь.

потрясающее ежедневно пыталось коснуться Вениамина, познакомиться с ним ближе и говорить обо всем, честно и без масок. оно хотело сосуществовать. оно не могло понять, почему Вениамин не желает и уходит в себя. потрясающее устало ждать и покинуло.

Селиванов лежал и не понимал, как въехать в замкнутый тоннель.

один известный литературный критик стоял в очереди за колбасой. на улице плавилось. все прочие вытирали пот со лба и желали, чтоб колбаса до них не превратилась, потому что холодильник был так себе.
критик стоял с книжечкой, ему нужно было успеть подготовить для газеты, и второпях искал, что ему не по душе.

получив кусок пищи, литературный критик поспешил в редакцию, эмоций от очереди ему хватит еще на пару рецензий, а впечатления от зеленоватой колбасы и вовсе обеспечат его до конца года.

на небе показалось. на мгновение, я подумал, что это на самом деле. однако, это было всего лишь.

Анна Андревна не любила вопросы, она всегда считала, что должно быть понятно.

Селиванов не любил вопросы, как и утверждения, восклицания, рассуждения и прочую болтовню, хотя междометия ему были симпатичны.

в редкие дни, когда я захаживал к ним домой, мы смотрели в окно, и я не скучал, это то же самое, что и разговор ни о чем.

наблюдение за жизнью муравьев в щели фундамента было одним из главных развлечений в жизни Руфины Павловны.
в былые деньки, она еще не обращала внимания на столь успокаивающее, распыляясь на любовников, работу и светские рауты, и не останавливалась ни на секунду.

Руфина Павловна была одной из старейших обитателей двора, уже тридцать лет подряд она выходила на угол дома, раскладывала свой стульчик и долго вглядывалась в бурлящую жизнь. она любила размышлять о том, что когда-то давно, кто-то точно так же поглядывал свысока и за ее смешной беготней, и устало вздыхал о былом.

однажды несколько друзей поменялись именами. им это показалось веселой затеей.

лежавший на песочнице слой снега признался в любви к этой самой песочнице и клялся ей в верности, обещал вечно хранить ее покой от назойливых, ковыряющих в ней лопатками, детей.
песочница понимала, что все это — враки, и снег покинет ее, не дождавшись апрель, но прогнать его не торопилась, ведь ей было так хорошо и спокойно.

незнакомый асфальт пугал Афанасия. он смотрел сильно и долго, в надежде обратить в бегство. асфальт был непреклонен, стоек, неподвижен, бесстрашен и другие краткие прилагательные.

Семён Евгениевич старался смочь.

парадоксальное желание осознания индивидуальности через конформизм и непреодолимая тяга получить сладкое ощущение причастности к некоей социальной группе, особенно элитарной и, возможно, закрытой от посторонних, были абсолютно чужды одиноко качающейся сосне.

Селиванов не читал приключения. ему казалось, что любой поход в гастроном оборачивается куда веселей.