придонные рыбы торопливо сосали песок. Селиванов их рыбачил. он никогда не мог поймать ни одной, все время вытаскивал утопших нытиков и башмаки. однажды Селиванов вытащил русалку, даже акварий хотел приобрести, но Анна Андревна оставить ее отказалась.

реальной причиной вражды жителей нашего двора с жителями двора соседнего была одинаковость.

Валентин Иванович любил аптечный запах. когда он приходил за пилюлями, и как бы ненароком ронял горсть мелочи, чтоб еще немного тут дышать, аптекарша испытывала странное раздражение, и ворча шла за веником снова выгонять Валентина Ивановича отседова, чтоб он все не сдышал.

я с хрустом ломал ботинком лед в лужах. когда от луж уже ничего не осталось, я ушел лопать упаковочную пленку, но это даже близко не то.

по столу бежала пыль, ее главной целью было посильнее оттолкнуться от края, чтобы улететь подальше. пыль имела способность заставлять хозяина стола чихать, это очень неплохой шанс на успех.

молодежные сообщества стояли скапливаясь у входа, никто их не пускал в приличное место. те, кто долго ждал со временем проходили и свысока хихикали на тех кто оставался мерзнуть, переминаясь у дверей.

внутри происходило разное, но в большие группы никто так и не сбивался, все разбрелись по делам.

Селиванов позвонил мне утром и, захлебываясь, корявым языком рассказывал, как ночью изобрел телеграф. я повесил трубку и продолжил спать.

дети приходили с площадки грязны и оборваны. их там чистили, мыли, сажали за овощи, и по завершению клали набок. дети елозились. позже, когда снова приходила пора бежать на площадку дети комплектовались заново и выпускались во двор. иногда все шло не так, как задумано и дети оставались слушать разговоры ветра с забором, в эти моменты они чувствовали себя немного лучше.

различные люди в непримечательных одеждах страстно желали одежд попримечательнее, чтобы наконец получилось нечто стоящее, что им поможет достичь.

некоторые, скрипя зубами и другими органами, находили в себе смелость все променять на красивые приметные одежды и пойти пробовать.

остальные начинали к ним относиться как-то не так, и переставали с ними разговаривать.

самые примечательные одежды уже не имели в себе людей, а просто преумножали успех.

возле каждой скамейки, на которой было прикреплено о том, что она окрашена, Селиванов останавливался.

помуслякав палец, он неторопясь тянул руку к неотвратимому пачканию рук. ему это даже не нравилось, но ничего с собой поделать он не мог.

водя толстыми короткими пальцами по цедре, Селиванов желал мандарин.
отрывая кусок за куском, он брызгал в глаз, орал ругательства, но не сдавался.

когда мандарин становился почищен, Селиванов целиком клал в рот, надеясь, что косточка в этот раз не присутствует, чтоб не брать новый мандарин.

этот мандарин был тридцать первым, и будет следующий. счастливый мандарин все не попадался.

мне надоело смотреть на Селиванова, я вышел на балкон, посмотрел на опустевший двор, втянул ноздрями мороз и тихонько сказал - "с новым годом".

ожидая, средний человек разглядывал затейливый узор на грязи, которая осталась от лужи после недели неплохой погоды. он видел рыцаря, дерущегося с огромной вилкой, похожей на дракона, ветку ивы, ветку ели, нечто, напоминающее плохой портрет и различные сплетения всевозможных других проекций своего сознания на лужу.

среднего человека окликнул дворник, спросив закурить. пока человек тянулся за портсигаром, проекции впитались и лужа стала снова неинтересная.

отличных сардин заимел Юрий Аркадьевич.
несет банку домой и улыбается, наступил в неприятное, а все равно улыбается, пробегающие мимо дети разорвали карман, а ничего страшного, лаборант, а и ладно. сардины-то ого-го!

неразборчиво гудя, транформаторная будка ругалась на сущее. каждый раз, скрипя ржавыми петлями ее открывали, и возвращали на место все, что она огромным усилием меняла в себе. трансформаторная будка устала и хотела замолчать.
электрик ей не давал. гудение продолжалось.

молча ходя в оба направления, Селиванов изображал мыслительную деятельность. в комнате, кроме него не было. зачем он это делает, не знал даже Селиванов.

под ритмы заморских звуков, молодежь бесформенно колебалась как желе. она размазывалась по стенам и потолку, снова склизко и чавкая скатывалась в пульсирующий комок и издавала только ей понятные звуки, напоминающие бурление горячего мазута в бочке.

первый фонарь, загоревшийся с утра во дворе, лицезрел разжиженную молодежь, стыдливо затекающую в квартиры загустевать.

Вениамин мечтал о потрясающем. оно его никогда не касалось, но при этом Вениамин считал, что имеет о потрясающем полное представление. он об этом читал. Вениамин терпеть не мог мерзкое, и всячески его отталкивал и игнорировал, хотя оно постоянно приходило вновь и вновь.

потрясающее ежедневно пыталось коснуться Вениамина, познакомиться с ним ближе и говорить обо всем, честно и без масок. оно хотело сосуществовать. оно не могло понять, почему Вениамин не желает и уходит в себя. потрясающее устало ждать и покинуло.

Селиванов лежал и не понимал, как въехать в замкнутый тоннель.

один известный литературный критик стоял в очереди за колбасой. на улице плавилось. все прочие вытирали пот со лба и желали, чтоб колбаса до них не превратилась, потому что холодильник был так себе.
критик стоял с книжечкой, ему нужно было успеть подготовить для газеты, и второпях искал, что ему не по душе.

получив кусок пищи, литературный критик поспешил в редакцию, эмоций от очереди ему хватит еще на пару рецензий, а впечатления от зеленоватой колбасы и вовсе обеспечат его до конца года.

на небе показалось. на мгновение, я подумал, что это на самом деле. однако, это было всего лишь.

Анна Андревна не любила вопросы, она всегда считала, что должно быть понятно.

Селиванов не любил вопросы, как и утверждения, восклицания, рассуждения и прочую болтовню, хотя междометия ему были симпатичны.

в редкие дни, когда я захаживал к ним домой, мы смотрели в окно, и я не скучал, это то же самое, что и разговор ни о чем.