детям нетерпелось.
они едва могли сидеть, их ноги то затекали, то начинали чесаться, то все места передергивало каким-то очень уж резким образом.
дети ждали, и ненавидели это занятие. один из детей вдруг подпрыгнул, после передергивания, ударился о грибок и резко плюхнулся туда, где сидел. началась суматоха.
в конце концов дети так и не дождались, побросали спокойствие и принялись кричать в разные стороны.

Селиванов продумывал план спасения от неизбежного выпадания волос. то бинтами голову обмотает и ходит так, пока Анна Андревна не взвизгнет ему напоминание голову мыть, то пытается так сосредоточиться, чтоб волосы держать прямо на макушке и никуда не стряхивать, пока спина не заболит. однажды клей обойный пытался на голову класть, получил от меня замечание, что в сухом виде не работает клей, и расстроился. теперь собирает выпавшие волосы в баночку до лучших времен. что Селиванов удумал я даже знать не хочу.

туманным вечером, в здании непригодном для эксплуатации сидел Николай и финансово вопрошал. собеседник Николая, интереса не представлявший, плохим языком рассказывал совершенно не то, что его спрошено.

Николай, доспрашивав, набул ботины, и, задумавшись где купить колбасы, восвояси ушел. куда ушел собеседник не было интересно никому.

дверь скрипела при каждом упоминании о ней, настолько старая дверь. ей отчаянно хотелось вернуться во времена, когда ею яростно хлопали.

Селиванов смотрел на автобус в поисках истины. в этот ему автобус или не в этот. то ногу на ступеньку поставит, то уберет. все пассажиры вместе с шофером и кондуктором молча ненавидели Селиванова. подождав минутку-другую, водитель оставил Селиванова без предмета раздумий.

грустно смотря на удаляющийся общественный транспорт, он пошел спрашивать Анну Андревну куда ему все-таки было надо.

полежавшего вида научный сотрудник с причмокиванием употреблял числа, некоторые жевал долго, скрипя и водя низом лица.

раскусить особо крепкие числа было очень памятным событием, внутри они были вкусны и ни на что не похожи.

у научного сотрудника были очень плохие зубы, крошились и болели, но не потому, что он постоянно грыз числа, а потому, что он научный сотрудник.

войдя в комнату, люди смотрят. насмотрятся и начинают на стенах всякое выцарапывать, потом разбредаются нацарапанное читать, пока им дальше показывают. дверь за ними снаружи, конечно же, заперта.

Анна Андревна дома обсуждала с Селивановым насущное.

текущее насущное ее не устраивало, и желалось нечто другое. Селиванов не выносил подобных разговоров, поэтому в такие моменты находился в магазине.

обыкновенный вторник типично происходил в пределах допустимого. завтрашняя среда обещает быть.

придонные рыбы торопливо сосали песок. Селиванов их рыбачил. он никогда не мог поймать ни одной, все время вытаскивал утопших нытиков и башмаки. однажды Селиванов вытащил русалку, даже акварий хотел приобрести, но Анна Андревна оставить ее отказалась.

реальной причиной вражды жителей нашего двора с жителями двора соседнего была одинаковость.

Валентин Иванович любил аптечный запах. когда он приходил за пилюлями, и как бы ненароком ронял горсть мелочи, чтоб еще немного тут дышать, аптекарша испытывала странное раздражение, и ворча шла за веником снова выгонять Валентина Ивановича отседова, чтоб он все не сдышал.

я с хрустом ломал ботинком лед в лужах. когда от луж уже ничего не осталось, я ушел лопать упаковочную пленку, но это даже близко не то.

по столу бежала пыль, ее главной целью было посильнее оттолкнуться от края, чтобы улететь подальше. пыль имела способность заставлять хозяина стола чихать, это очень неплохой шанс на успех.

молодежные сообщества стояли скапливаясь у входа, никто их не пускал в приличное место. те, кто долго ждал со временем проходили и свысока хихикали на тех кто оставался мерзнуть, переминаясь у дверей.

внутри происходило разное, но в большие группы никто так и не сбивался, все разбрелись по делам.

Селиванов позвонил мне утром и, захлебываясь, корявым языком рассказывал, как ночью изобрел телеграф. я повесил трубку и продолжил спать.

дети приходили с площадки грязны и оборваны. их там чистили, мыли, сажали за овощи, и по завершению клали набок. дети елозились. позже, когда снова приходила пора бежать на площадку дети комплектовались заново и выпускались во двор. иногда все шло не так, как задумано и дети оставались слушать разговоры ветра с забором, в эти моменты они чувствовали себя немного лучше.

различные люди в непримечательных одеждах страстно желали одежд попримечательнее, чтобы наконец получилось нечто стоящее, что им поможет достичь.

некоторые, скрипя зубами и другими органами, находили в себе смелость все променять на красивые приметные одежды и пойти пробовать.

остальные начинали к ним относиться как-то не так, и переставали с ними разговаривать.

самые примечательные одежды уже не имели в себе людей, а просто преумножали успех.

возле каждой скамейки, на которой было прикреплено о том, что она окрашена, Селиванов останавливался.

помуслякав палец, он неторопясь тянул руку к неотвратимому пачканию рук. ему это даже не нравилось, но ничего с собой поделать он не мог.

водя толстыми короткими пальцами по цедре, Селиванов желал мандарин.
отрывая кусок за куском, он брызгал в глаз, орал ругательства, но не сдавался.

когда мандарин становился почищен, Селиванов целиком клал в рот, надеясь, что косточка в этот раз не присутствует, чтоб не брать новый мандарин.

этот мандарин был тридцать первым, и будет следующий. счастливый мандарин все не попадался.

мне надоело смотреть на Селиванова, я вышел на балкон, посмотрел на опустевший двор, втянул ноздрями мороз и тихонько сказал - "с новым годом".

ожидая, средний человек разглядывал затейливый узор на грязи, которая осталась от лужи после недели неплохой погоды. он видел рыцаря, дерущегося с огромной вилкой, похожей на дракона, ветку ивы, ветку ели, нечто, напоминающее плохой портрет и различные сплетения всевозможных других проекций своего сознания на лужу.

среднего человека окликнул дворник, спросив закурить. пока человек тянулся за портсигаром, проекции впитались и лужа стала снова неинтересная.