Шовинистический марш под красными флагами?

В Москве прошло небольшое шествие в котором люди потребовали разбомбить «центры принятия решений» в Украине. Кроме всего прочего, о чём мы скажем ниже, видно, как это "шествие" организовано и видно, что оно очень хорошо спланированно. Если здесь и есть честные люди, которым не проплатили или же не пригнали насильно, то их - единицы, если нету вообще.

С самого начала СВО социал-шовинисты, националисты и другие правые всех мастей, которые прикрываются красной маской или же открыто говорят о своих взглядах, используют советскую символику для того, чтобы продвигать империалистические интересы собственной буржуазии. Смешанные с георгиевской ленточкой монархистов и консервативными выкриками, они позорят ум, честь и совесть советской эпохи.

Что мы должны раз и навсегда понять касательно таких вот "шествий"? Реальным коммунистам и левым в целом никогда бы не дали пройтись с подобной символикой, но почему же дали этим ребятам? Потому что они выгодны в качестве инструмента буржуазии, так же, как и на Западе капитализму выгодны движения BLM, феминисток и прочих. Так как все эти движения по типу НОД, выступающих с красной и триколорной символиками, или по типу BLM, толкающих окололевацкие лозунги, но по факту продвигающие чёрный национализм, используются в качестве инструмента по расколу рабочего движения. "Чёрный не брат тебе, белый пролетарий!", "Красный флаг — наш флаг победы, потому использовать его могут не только совки" и так далее. Всё это вносит неразбериху и раскол в организованное движение трудящихся, позволяя его разбить и растоптать, не дав ему даже собраться.

Потому агитпроп работа должна вестись и в этом направлении. На предприятиях, на улице курьерам, в школах учителям, в кабинетах врачам — везде нужно доносить, что мы, коммунисты, не имеем ничего общего с интересами российского, украинского или западного империализмов. Мы помогаем мобилизованным срочникам, которых послали на бойню. И помогаем в тылу товарищам трудящимся. Это главное. И это сейчас важнее всего. Эти люди — наши будущие кадры. А эти люди, которые идут в центре Москвы и позорят советский флаг — просто прихвостни буржуазного режима.
https://vk.com/video-211794361_456239188?list=ac5d5262c36df3384b

Карикатура из украинского сатирического журнала «Перец».
-Я Вам донора привёл!

Валерий Фёдорович Зелинский (1930–1997), график, архитектор, карикатурист, член Союза художников СССР, заслуженный деятель искусств УССР.

Футуризм — разрыв со всем культурным наследием прошлого. Ленин терпеть не мог раннего Маяковского, поэта-футуриста, относился к нему «недоверчиво и даже раздражённо» (Горький). Резко отрицательное отношение Ленина к футуризму никогда не менялось, а отношение к Маяковскому изменялось к лучшему. Связано это было с поэтической эволюцией самого Маяковского.

«И подъем, и задор, и призыв, и бодрость… Но всё-таки Пушкин мне нравится больше», — так в 1918 году поэзию Маяковского оценил Ленин, когда впервые познакомился с его творчеством, со стихотворением «Наш марш» в частности. В 1921 году Ленин отрицательно отозвался о пронизанной особенностями футуристического стиля поэме «150 000 000», найдя её «вычурной и штукарской» (Луначарский), тем не менее счёл возможным её издание для библиотек и для тех, как он полагал, немногих чудаков, которым она придётся по вкусу. Все эти и другие похожие отзывы Ленин высказывал в частных беседах.

В период Гражданской войны Маяковский сотрудничал с Российским телеграфным агентством, где вместе с другими поэтами и художниками создавал агитационно-сатирические плакаты. Рассчитанная на массовую агитацию, та работа заставляла Маяковского сознательно отказываться от затруднённого стиля, нарочитости, «словесной шелухи», направляла его поэзию по пути реалистического искусства, доступного и понятного не десяткам и сотням «чудаков», а десяткам и сотням тысяч рабочих, крестьян, красноармейцев. Именно там и в тех условиях его творчество начинает освобождаться от футуристической оболочки, из-под которой стала проступать связь с революционной действительностью, с политическими задачами дня. В 1922 году Маяковский создаёт стихотворение «Прозаседавшиеся», которое удостоилось положительного отзыва Ленина, — и не в частной беседе, а в официальном выступлении, предназначенном для опубликования в печати: «Вчера я случайно прочитал в “Известиях” стихотворение Маяковского на политическую тему. Я не принадлежу к поклонникам его поэтического таланта, хотя вполне признаю свою некомпетентность в этой области. Но давно я не испытывал такого удовольствия, с точки зрения политической и административной. В своем стихотворении он вдрызг высмеивает заседания и издевается над коммунистами, что они всё заседают и перезаседают. Не знаю, как насчет поэзии, а насчет политики ручаюсь, что это совершенно правильно». В те годы Ленин сам неоднократно и настойчиво призывал к решительной борьбе в новых условиях с доставшимся от старого общества бюрократизмом, считая его таким же врагом советского государства, как интервенция, послевоенный голод и разруха. В стихотворении «Прозаседавшиеся» Ленин увидел боевой отклик на один из злободневнейших вопросов современности.

После стихотворения «Прозаседавшиеся» у Маяковского кое-где ещё будет обнаруживаться излишне затруднённый стиль. И лишь написанная им в 1924 году поэма «Владимир Ильич Ленин» со всей убедительностью показала, что Маяковский преодолел футуризм.

@Денис Бацан 👇

«Как-то один развязный молодой человек приносит Маяковскому свои витиевато-изысканные стихи и просит поэта высказать своё мнение о них. Маяковский берёт, читает и вдребезги разносит показанные ему вирши и за тон и за содержание:
— Паршивые, отвратительные стихи, типично белогвардейские!
Самоуверенный автор не сдаётся:
— Я вас не про содержание спрашиваю, Владимир Владимирович, я заранее предполагал, что содержание вам придётся не по вкусу, но форма, какова форма, скажите?
— И форма такая же, — отвечает Маяковский, — с кокардой и с аксельбантами, белогвардейская форма.

©Лев Кассиль
«Маяковский – сам. Очерк жизни и работы поэта»

Радетелям за монархию и капитализм полезно узнать свои перспективы.
Лапицкая С. - Быт рабочих Трехгорной мануфактуры - 1935

Книга посвящена быту рабочих одной из крупнейших московских фабрик — краснопресненской Трехгорной мануфактуры.
В книге рассказывается о быте рабочих трех эпох — эпохи крепостничества, эпохи капитализма и о быте рабочих эпохи социалистического строительства.
В книге показаны произвол и самоуправство хозяев и администрации капиталистической фабрики, порабощение рабочих не только на производстве, но и в домашней жизни.
Старому быту противопоставлен новый быт. Показаны ломка старого быта, создание нового жизненного уклада, огромные успехи, достигнутые в быту и на производстве благодаря социалистическим формам труда — соревнованию и ударничеству.
В книге рассказывается о революционном движении на Трехгорной мануфактуре, о 1905 годе и исторических боях на Пресне, о стачках периода реакции и подъёма, о работе большевиков на фабрике.
В книге отравились участие трехгорцев в Февральской революции, изживание соглашательских иллюзий, перелом в настроении рабочих в дни корниловщины, участие в октябрьских боях за власть советов и на фронтах гражданской войны.
Материалом для книги наряду с архивными документами и литературой послужили воспоминания рабочих — активных творцов истории фабрики, а также данные специально организованных обследований.

«Социализм заключается не в том, чтобы ничего не делать, а в том, чтобы было всеобщее довольство, как т. Ленин говорил, чтобы страна была сытая, была здоровая, культурная, но главное, чтобы отношения между людьми не были такие, как были при капитализме, когда человек человеку был волк, чтобы были товарищеские отношения между людьми, чтобы тот, кто посильнее, умел поддерживать того, кто послабее.
При социализме будет во всём товарищество и люди так привыкнут сообща работать, сообща решать поставленные вопросы и сообща идти к цели, что они гораздо ближе будут друг к другу, чем было при капиталистическом строе, и тогда действительно жизнь будет светлая»

(Надежда Константиновна Крупская).

Бертольт Брехт

К ПОТОМКАМ

1
Право, я живу в мрачные времена.
Беззлобное слово — это свидетельство глупости. Лоб без морщин
Говорит о бесчувствии. Тот, кто смеётся,
Ещё не настигнут
Страшной вестью.

Что же это за времена, когда
Разговор о деревьях кажется преступленьем,
Ибо в нём заключено молчанье о зверствах!
Тот, кто шагает спокойно по улице,
По-видимому, глух к страданьям и горю
Друзей своих?

Правда, я ещё могу заработать себе на хлеб,
Но верьте мне: это случайность. Ничто
Из того, что я делаю, не даёт мне права
Есть досыта.
Я уцелел случайно. (Если заметят мою удачу — я погиб.)

Мне говорят: — Ешь и пей! Радуйся, что у тебя есть пища!
Но как я могу есть и пить, если
Я отнимаю у голодающего то, что съедаю, если
Стакан воды, выпитый мною, нужен жаждущему?
И всё же я ем и пью.

Я бы хотел быть мудрецом.
В древних книгах написано, что такое мудрость.
Отстраняться от мирских битв и провести свой краткий век,
Не зная страха.
Обойтись без насилья.
За зло платить добром.
Не воплотить желанья свои, но о них позабыть.
Вот что считается мудрым.
На всё это я не способен.

Право, я живу в мрачные времена.

2
В города приходил я в годину смуты,
Когда там царил голод.
К людям приходил я в годину возмущений.
И я восставал вместе с ними.
Так проходили мои годы,
Данные мне на земле.

Я ел в перерыве между боями.
Я ложился спать посреди убийц.
Я не благоговел перед любовью
И не созерцал терпеливо природу.
Так проходили мои годы,
Данные мне на земле.

В моё время дороги вели в трясину.
Моя речь выдавала меня палачу.
Мне нужно было не так много. Но сильные мира сего
Всё же чувствовали бы себя увереннее без меня.
Так проходили мои годы,
Данные мне на земле.

Силы были ограничены,
А цель — столь отдалённой.
Она была ясно различима, хотя и вряд ли
Досягаема для меня.
Так проходили мои годы,
Данные мне на земле.

3
О вы, которые выплывете из потока,
Поглотившего нас,
Помните,
Говоря про слабости наши,
И о тех мрачных временах,
Которых вы избежали.
Ведь мы шагали, меняя страны чаще, чем башмаки,
Мы шли сквозь войну классов, и отчаянье нас душило,
Когда мы видели только несправедливость
И не видели возмущения.
А ведь при этом мы знали:
Ненависть к подлости
Тоже искажает черты.
Гнев против несправедливости
Тоже вызывает хрипоту. Увы,
Мы, готовившие почву для всеобщей приветливости,
Сами не могли быть приветливы.
Но вы, когда наступит такое время,
Что человек станет человеку другом,
Подумайте о нас
Снисходительно.

Перевод Ефима Эткинда

Это нужно знать!

34 года назад свой первый и единственный космический полёт (в автоматическом режиме) совершил «Буран», советский орбитальный корабль-ракетоплан многоразовой транспортной космической системы (МТКС). Корабль был создан в рамках программы «Энергия — Буран».

До окончательной победы буржуазной контрреволюции в СССР оставались считанные годы, но и тогда советские ученые, инженеры и рабочие добивались выдающихся результатов. Многие наработки, полученные при создании «Бурана», используются в российской и зарубежной ракетно-космической технике до сих пор.

Вот такие следы более развитой цивилизации чем наша, мы отмечаем в нашей летописи.

Илья Сельвинский. «Фашизм»

Была маяком для мира когда-то
Германия Гёте, Германия Гейне.
Куда ж она сгинула? Где ж её гений?
Что сделали с ней свои же солдаты?
Сгорела ли? Вымерзла, как астероид?
Некогда этим заняться:
Психологи в будущем как-нибудь вскроют
Драму перерождения наций.

Пока же пред нами — Гитлер и клика.
Хищные отпрыски сабльнозубых,
Они подымают дымящийся кубок,
Как бомбу, за гибель всего, что велико:
«Да будет культура отныне во прахе!
Да высохнет Мысль от истока до устья!
Вернитесь, вернитесь, древние страхи,
И вновь первобытные боги вернутся...»

Нам говорят: здесь бацилла безумья!
Умалишённый под маской барса
Хочет в коричневом этом самуме
Выдумать сумасшедшее царство.
(Чем же ещё объяснить этот ужас?)
А он объясняется очень просто:
Карлик-фашизм, пыхтя и натужась,
Вывихнуть хочет Закон Роста.

Тысячелетия — век за веком —
Двигаясь к эре великих свершений,
В лад машинам и библиотекам
Мир становился всё совершенней.
Четырёхлапый, он подымался
На две ноги и шагал сквозь джунгли.
Струны в нём пронизали мясо,
Страхи его оползали и жухли.

Раб становится пролетарием.
Вот он — вожак в коммунном прологе.
Как это вынести «божьим тварям»,
Зрящим вселенную из берлоги?
«Божьей твари» древний обычай
Управляться с её добычей:
Крупному хищнику — туша овечья,
Круппу и Стиннесу — кровь человечья.

Если ж отныне сердце людское
Не заковать ни в цепи, ни в деньги —
Значит, надо вернуть для покоя
Человечество на четвереньки.
Взрывайте же храмы! Книги развейте!
Заляпайте краски Ватто и Латура!
Философии нет на свете,
Честь и совесть — «литература».

Так будь же ты проклят, фашизм-убийца!
Проклят во имя Земного Шара,
Проклят за каждую вспышку пожара,
За посвист каждой стальной крупицы,
Проклятье твоим певцам и поэтам
За то, что Германию нагло украли,
За то, что её отравили бредом,
На фальши разыгранном, как на рояле.

Кто говорит — «безумие века»?
Ложь! В искривлённой тайнами сфере
Вижу восстание рыжего зверя
Против владычества человека.

из воспоминаний

Н. К. Крупская.

Как я стала марксисткой
1922 г.
———————————

Было это давно, тридцать один год тому назад. Мне было тогда 22 года, и я жаждала цельного мировоззрения. С раннего детства я слышала в семье разную критику существующих порядков и особенно действий царского правительства. В конце семидесятых и в самом начале восьмидесятых годов у нас бывал кое-кто из народовольцев. Помню первое марта. Тогда я чего-то ждала необычайного, от волнения не спала всю ночь. Помню и третье апреля – день казни первомартовцев. Потом потянулись тяжелые годы реакции. Умер отец, изменилась домашняя обстановка. Ниоткуда не слышала живого слова, в тогдашних книгах не находила ответа на волновавшие вопросы, и они глохли неразрешенные. Не знала, что читать: то читала книжку по истории воздухоплавания, то «Нидерландскую революцию» Мотлея, то Реклю. Читала все, что попадется под руку, и читаемое не связывалось никак между собой, не захватывало жизни.

У меня была близкая подруга из очень радикальной семьи, и мы с ней часто говорили на политические и общественные темы, вглядывались в жизнь острыми глазами, но выйти на дорогу собственными усилиями не могли, а помочь нам было некому. Иногда в семье моей подруги собирались знакомые, все радикальная публика, среди них были и старые народовольцы, много пережившие. С любопытством и благоговением смотрела я на них, прислушивалась к их речам, но в этих речах слышалась лишь усталость. Пели «Дубинушку», «Комарика», «Из страны в страну». А когда я спросила на такой вечерке одного старого народовольца, что надо делать, он стал мне развивать теорию «малых дел».

– Не нужно гнаться за невозможным, не нужно стремиться перевернуть все в корне – это невозможно, надо не гнаться за недостижимым, а делать то, что под руками: хорошо учить, помогать людям.

Такая проповедь из уст старого народовольца, на фоне свирепой реакции, когда все было придушено, из уст человека, просидевшего немало лет в тюрьме за борьбу с самодержавием, действовала угнетающе. Тоской веяло oт его советов и от всех этих бывших людей; люди они были хорошие, но с вынутой душой. Я была подростком, но отлично видела это.

Нет, нельзя идти по пути первомартовцев. Из террора ничего не вышло, да и сами бывшие террористы не верят больше в него. Что же делать? Однажды я попала в кружок, группировавшийся около В. В. Водовозова. Речь шла об аграрных отношениях в Италии и о судьбах Ирландии. Я не пропустила ни одного слова и теперь помню еще, кто что говорил, но больше я в этот кружок не пошла: связь между аграрным вопросом в Италии и вопросом «что делать?» тогда для меня не существовала. Была я еще раз в кружке литературном, на котором присутствовал Михайловский. Но речь там шла исключительно о шекспировском «Макбете», и в этот кружок я не стала ходить. Когда я кончила гимназию, мне попался 13-й том Л. Толстого, том, где Л. Толстой подвергал жестокой критике существующий строй. Особенно сильное впечатление произвела его статья «О труде и роскоши». Может быть, в статьях Л. Толстого я вычитывала не совсем то, что он хотел сказать.

– А что, если пойти по пути, указываемому Л. Толстым, отказаться от всякого пользования чужим трудом, вообще начать с перевоспитания себя? Может, так скорее можно прийти к цели, к благу народа, чем путем террора?

Я стала принимать меры, чтобы перебраться в деревню, но дело это затягивалось. Коренной перемены жизни не выходило. В то время в помещении «Посредника» происходили собеседования толстовцев с радикалами; я была там раза два и ушла оттуда разочарованная. Я не могла принять толстовства в целом, с его непротивлением злу, с его религиозным миропониманием.

Осенью 1889 г. открылись в Петрограде Высшие женские курсы. Я поступила на них, надеясь получить там то, что мне надо было. Я знакомилась с приехавшими из провинции курсистками. У них не было даже того отрицательного опыта, который был так обширен у меня. Они в большинстве своем просто стремились учиться. Взялась за учение и я. Погрузилась в математику, в то же время ходила и на лекции филологического факультета.

Но там приходилось слушать лишь Платонова по истории и Введенского по психологии. Конечно, все это плюс работа для заработка съедало время, и к рождеству я уже твердо решила бросить курсы.

В это время моя гимназическая подруга познакомилась с кружком технологов, и у них в квартире стала собираться молодежь. Меня сразу же, с первого же дня, захватили новые интересы. Всех интересовали, и так же интенсивно, те же вопросы, что и меня.

После одного общего собрания (присутствовало на нем человек 40) решили разделиться на кружки. Я вошла (это было уже в начале 1890 г.) в этический кружок. Собственно говоря, об этике в кружке разговора было мало, говорили об общих вопросах мировоззрения. В связи с занятиями в кружке пришлось мне прочитать книжку Миртова (Лаврова) «Исторические письма». Не отрываясь, с громадным волнением, прочла я эту книжку, – это была первая книжка, говорившая о тех вопросах, которые не давали мне покоя, говорила прямо о вещах, которые я так хотела знать. Курсы я бросила и вся отдалась новым впечатлениям. Впервые услышала я в кружке слово «Интернационал», узнала, что существует целый ряд наук, разбирающих вопросы общественной жизни, узнала, что существует политическая экономия, в первый раз услыхала имена Карла Маркса и Фридриха Энгельса, услыхала, что что-то известно о том, как жили первобытные люди, и что вообще существовало какое-то первобытное общество. Весной мы хоронили Шелгунова. Весной же я отправилась к С. Н. Южакову, бывавшему в семье моей подруги, и попросила его дать мне первый том «Капитала» Маркса и еще книг, которые мне будут полезны. Маркса тогда не выдавали даже в Публичной библиотеке, и его очень трудно было достать. Кроме «Капитала», Южаков дал мне еще Зибера «Очерки первобытной культуры», «Развитие капитализма в России» В. В. (Воронцова), Ефименко «Исследование Севера».

Ранней весной мы с матерью наняли избу в деревне, я забрала с собой книжки, данные Южаковым. Все лето я усердно работала с хозяевами, местными крестьянами, у которых не хватало рабочих рук. Обмывала ребят, работала на огороде, гребла сено, жала. Деревенские интересы захватили меня. Проснешься, бывало, ночью и думаешь сквозь сон: «Не ушли бы кони в овес».

А в промежутках я столь же усердно читала «Капитал». Первые две главы были очень трудны, но начиная с третьей главы дело пошло на лад. Я точно живую воду пила. Не в терроре одиночек, не в толстовском самоусовершенствовании надо искать путь. Могучее рабочее движение – вот где выход.

Начинает вечереть, сижу с книгой на ступеньках крыльца, читаю: «Бьет смертный час капитализма: экспроприаторов экспроприируют». Сердце колотится так, что слышно. Смотрю перед собою и никак не пойму, что лопочет примостившаяся тут же на крыльце нянька-подросток с хозяйским ребенком на руках.

«По-нашему – щи, по-вашему – суп..., по-нашему – челн, по-вашему – лодка..., по-нашему – весло, не знаю уж, как по-вашему», – старается она растолковать мне, не понимая моего молчания. Думала ли я тогда, что доживу до момента «экспроприации экспроприаторов»? Тогда этот вопрос не интересовал меня. Меня интересовало одно: ясна цель, ясен путь. И потом, каждый раз, как взметывалась волна рабочего движения, – в 1896 г. во время стачки петербургских текстильщиков, 9 января в 1905 г., в 1912 г. во время Ленских событий, в 1917 г. – я каждый раз думала о смертном часе капитализма, о том, что на шаг эта цель стала ближе. Думала об этом смертном часе капитализма и на 2-ом съезде Советов, когда земля и все орудия производства объявлялись собственностью народа. Сколько еще шагов осталось до цели? Увижу ли последний шаг? Как знать! Но это неважно! Все равно, теперь «мечта возможной и близкой стала». Она стала осязаемой. Неизбежность, неотвратимость ее осуществления очевидна для всякого. Агония капитализма уже началась.

Марксизм дал мне величайшее счастье, какого только может желать человек: знание, куда надо идти, спокойную уверенность в конечном исходе дела, с которым связала свою жизнь. Путь не всегда был легок, но сомнения в том, что он правилен, никогда не было.

Бывали, может быть, ошибочные шаги, иначе и быть не могло, но ошибки поправлялись, а движение шло широкой волной к цели...

Кроме «Капитала», я прочла и все другие книжки, данные мне Южаковым. Много дал мне Зибер («Очерки первобытной культуры»). Я кончила гимназию, педагогический класс, была некоторое время на курсах – и никогда не слышала о движущих силах истории, не слышала и о жизни первобытного общества. Передо мною открывались совершенно новые горизонты. Конечно, марксистка тогда я была еще очень первобытная. Сделалась я ею лишь зимой 1890/91 г.

Осенью, когда съехалась учащаяся молодежь, возобновилась кружковая деятельность. Было организовано так называемое «Всероссийское землячество», насчитывавшее в Питере около 300 членов. Каждый кружок -посылал своего представителя в центральную организацию. В этой центральной организации говорилось исключительно о формах организации студенчества, о студенческих библиотеках и пр. Рассадником марксизма был Технологический институт. Там было два уже вполне сложившихся марксиста – студенты старших курсов Бруснев и Цывинский. Они и направляли чтение студенческой молодежи Технологического института в марксистское русло, направляли ее внимание на рабочее движение. В университете процветал так называемый «легальный марксизм», не столько интересовавшийся рабочим движением, сколько формами хозяйственного развития, которые ему представлялись какими-то самодовлеющими. Хозяйственные формы развиваются в определенном направлении, совершенно независимо от воли и участия людей. Капитализм обречен на гибель, на известной стадии развития эта гибель неизбежна, но для этого не надо устраивать никаких революций, рабочим не надо вмешиваться в этот объективный процесс развития.

В Военно-медицинской академии процветало народничество.

Я вошла в марксистский кружок. Еще раз я прочитала «Капитал», на этот раз уже гораздо основательнее. Прочитанное перерабатывалось и обсуждалось в кружке. У нас был на руках написанный вопросник, который значительно помогал работе. Параллельно я ходила в Публичную библиотеку и перечитала все, что было там из имевшего отношение к марксизму. Читались главным образом старые журнальные статьи да изложение «Капитала» Зибера. Литература тогда по марксизму была крайне бедна. Не было переведено из Маркса ничего, кроме «Капитала», даже «Коммунистического Манифеста» не имелось; ничего не было переведено из Энгельса. «Происхождение семьи, частной собственности и государства» Энгельса читалось по каким-то рукописным тетрадкам; в них не хватало середины и конца. Чтобы перечесть «Анти-Дюринга», я засела за немецкий язык и не пожалела потраченного времени.

Мне хотелось поскорее принять активное участие в рабочем движении. Сначала я попросила дать мне кружок рабочих у наших технологов, но связи у них с рабочими были в то время невелики, и кружка мне дать не сумели. Попыталась было получить кружок у народовольцев, но тут у меня потребовали принадлежности к партии «Народная воля». Я не могла отказаться от марксизма. Тогда я решила завязать связи через воскресно-вечернюю школу Варгунина за Невской заставой. Школа эта помещалась в селе Смоленском, в самом центре рабочего района, и вместе с женской и Обуховской школой вмещала около 1000 учеников-рабочих разной подготовки, начиная с безграмотных.

В этой школе я проработала пять лет, завязала очень большие связи, близко узнала рабочую жизнь, рабочих. Тогда были еще такие нравы, что приехавший инспектор закрывал повторительную группу за то, что там проходились дроби, когда по программе полагалось лишь четыре правила арифметики, что рабочего высылали по этапу на родину за употребление в разговоре с управляющим выражения «интенсивность труда» и т. д. И тем не менее в школе можно было работать. Можно было говорить, что угодно, не употребляя лишь страшных слов: «царизм», «стачка», «революция». И мы (на следующий год в школу поступило еще несколько марксистов) старались, не поминая имени Маркса, разъяснять ученикам марксизм. Меня удивляло, как легко было, стоя па почве марксизма, объяснять рабочим самые трудные вещи.

Вся жизненная обстановка подводила их к восприятию марксизма. Смотришь, придет из деревни осенью паренек. Сначала во время уроков по «географии» и «русскому языку» затыкает уши и читает ветхий или новый завет Рудакова, а смотришь, к весне уже бежит после занятий в школе в кружок,

О чем намекает с многозначительной улыбкой. Скажет какой-нибудь рабочий на уроке «географии»: «Кустарные промыслы не могут выдержать конкуренции с крупным производством» или спросит: «Какая разница между архангельским мужиком и иваново-вознесенским рабочим?», и уже знаешь, что этот рабочий входит в марксистский кружок, и он знает, что он этой своей фразой показал, что он «сознательный», и устанавливается тогда между нами особая какая-то связь, точно он пароль какой сказал. Потом уже приходит, каждый раз поклонится по-особенному: «Ты, мол, наша». Но и не ходившие в кружки, не умевшие еще формулировать «разницы между архангельским мужиком и иваново-вознесенским рабочим», относились к нам, учительницам, как-то особенно заботливо и любовно.

«Вы книжек сегодня не раздавайте, – предупреждает какой-нибудь ученик, хотя раздаваемые книжки обычно библиотечные, – тут новый пришел, кто его знает: в монахах ходил. Мы про него разузнаем».

«При этом черном ничего не говорите, он в охранку шляется», – предупреждает пожилой рабочий, церковный староста, неодобрительно относящийся к непочтительной к старшим молодежи и все же считающий необходимым предупредить учительницу.

Уходит ученик в солдаты и перед отъездом приводит своего приятеля с Путиловского завода.

– Далеко ходить, по вечерам ходить не может, а по воскресеньям пусть на «географию» ходит.

Эти пять лет, проведенные в школе, влили живую кровь в мой марксизм, навсегда спаяли меня с рабочим классом.

5 ноября в Риме состоялась массовая демонстрация за мир на территории Украины. По данным властей, около 100 тысяч человек вышли на улицы итальянской столицы, чтобы призвать итальянское правительство и мировое сообщество к миру. Не только в Риме, но и более чем в 100 других городах Италии провели подобные акции.

Демонстранты обратились к своему правительству с требованием прекратить военную помощь Украине и немедленно приступить к мирным переговорам. Некоторые также призвали к отмене антироссийских санкций и выходу Италии из НАТО. Выступая с лозунгами вроде «Да переговорам, нет поставкам», участники акций демонстрировали понимание того, что вооруженное столкновение между российским и западным капиталом на Украине не выражает интересы ни российского, ни украинского, ни европейских народов.

Тем не менее демонстранты не показали ни классового сознания, ни политического единства. На акциях были представлены самые разные группы – начиная от профсоюзов и природоохранных объединений и заканчивая религиозными сообществами и ЛГБТ-активистами, – каждая из которых выдвигала свою собственную символику и повестку.

Впоследствии оказалось, что демонстрации специально планировались и согласовывались как аполитичные. Организаторам акций показалось, что, отказываясь от какой-либо политической повестки, они смогли бы привлечь как можно больше людей разных политических взглядов.

На самом деле отсутствие политической повестки только лишает протесты направления и, в конечном итоге, способности влиять на политическую обстановку мира. Народ может выступать против отдельного военного конфликта, но без теории он не может противостоять системе, которая порождает эти войны.

https://life.ru/p/1536954/amp

В Болгарии тысячи рабочих вышли на митинг и потребовали повышения зарплат. Они выступили против растущей инфляции и увеличения счетов за электроэнергию. Акцию организовали два крупнейших профсоюза Болгарии.
В протесте также участвовала автомобильная колонна более чем из тысячи машин.
https://vk.com/video-15755094_456373238?list=c8e5fddd2db1b07544