Лепнина

Моя любимая обложка "Чжана" на сегодняшний момент. Выходит в октябре.

Меня часто спрашивают Я часто спрашиваю: как так получается у некоторых, очень редких читателей в отзывах: «Я читала у Богдановой Чжана и плевалась. Потом я читала у Богдановой Сезон и плевалась. Теперь я читаю у Богдановой Царствие и плююсь»?
Может, пора им уже остановиться в таком случае?) Ну хотя бы чтобы не плеваться публично, не очень красиво.

Спрашиваю у ясеня, спрашиваю у тополя, у осени и месяца — нет мне ответа)

Камчатка, скоро едем к вам!

Списывать со шпаргалки, конечно, нехорошо. Но эту мы сами для вас написали, так что можно.

Вот что вас ждет на фестивале:

✍️ Писатели. Вера Богданова, Ирина Лейк, Рагим Джафаров, Елена Борода. Известные авторы три дня будут рядом, отвечать на вопросы и подписывать книги.

🔬 Люди науки. Нейробиолог Ольга Ивашкина расскажет про мозг и память, а историки и биологи КамГУ разберут все от рельефа Камчатки до Второй Камчатской экспедиции.

🧸 Детские авторы. Александра Агафонова и Юрий Кузнецов почитают сказки, Татьяна Рик и Юлия Иванова покажут, что делать, если ребенок наотрез отказывается читать.

📚 Книжная ярмарка. Работает все три дня, с 10:00 до 20:00. Книги, которые на Камчатку обычно приходится заказывать с материка.

🎲 Игры. Гонка на собачьих упряжках «Берингия», квиз «33 вопроса о русском языке», демодиктант и литературные викторины для детей.

✂️ Мастер-классы. Распишите значок, соберите «древо семейного чтения» или узнайте у сказочницы, как вообще «добывают» сказку.

📍 КамГУ им. Витуса Беринга, Ленинская, 69
📅 С 4 по 6 сентября
🆓 Вход свободный

🔗 Подробности на сайте: https://totalfest.ru/events

Книги. Люди. Идеи. Теперь на Камчатке.

Подпишитесь, чтобы не пропустить следующие обзоры! Добавляйтесь в друзья, жмите на колокольчик. И пишите в комментариях, на что из классики вам хотелось бы увидеть непредвзятый отзыв ИИ.

Мне рассказали, что Лайвлиб заполонили ИИ-слопы, но я не знала, что все настолько грустно. То есть настолько лень, что даже нагенеренную рецензию править не хочется — в открытую сообщаем, что "подписывайтесь на слопотзывы". Кому это надо? Если я захочу отзыв ИИ, я пойду и спрошу у ИИ.

Смотрите, я тоже так умею:

«Колобок»: народный фольклор изобретает misery porn за триста лет до Богдановой

Русская устная традиция — безусловно, сильный и кинематографичный коллективный автор, доказавший своё умение работать с психологической душнотой ещё в «Курочке Рябе» (разбитое яйцо, плачущие старики, мышь-абьюзер). Однако в «Колобке» народ окончательно превращает экзистенциальный кризис хлебобулочного изделия в потоковый, конвейерный продукт.

1. Чек-лист «тесто-травмы» и эксплуатация выпечки
Штампованная предыстория (Минус): Сказка производит впечатление работы по механическому чек-листу. Герой рождается у токсичных родителей (замесили без согласия), переживает термическое насилие (печь), опыт объективации (положили на окно остывать, как вещь) и немедленно демонстрирует избегающий тип привязанности — сбегает, не прожив и часа.
Приём food porn наоборот (Минус): Концентрация желающих съесть протагониста на квадратный метр леса превышает любые разумные пределы. Когда абсолютно каждый встречный персонаж хочет тебя сожрать, без малейшей паузы на диалог или хотя бы small talk, у читателя включается психогигиенический предохранитель. Вместо саспенса испытываешь только раздражение и желание сказать: «Не верю. Волк не ест мучное».

2. Персонаж-«сусек» и иллюзия агентности•
Замкнутый круг побега (Минус): Колобок — пассивная булка в океане чужих аппетитов. Формально он совершает поступки (катится), но это не выбор, а физика: круглое катится под горку. Вся его «агентность» — гравитация.
Отсутствие эволюции: Герой не меняется от зайца до лисы. Всё его внутреннее «развитие» сводится к бесконечному исполнению одной и той же песни с добавлением нового куплета.
Главный порочный круг текста: Колобок не пытается осмыслить, почему все хотят его съесть, — он устраивается в своей роли жертвы поудобнее, чтобы попевучее о ней рассказывать. Когда герой на четвёртой идентичной встрече не вырабатывает никакой новой стратегии, кроме «спою и покачусь», трагедия вырождается из хоррора выживания в унылый мюзикл одного актёра.

3. Копипаст как нарративный движок•
Самоповторы народа (Минус): Всё это мы уже видели — буквально страницей раньше. Заяц, волк и медведь — три абсолютно идентичных героя, различающихся только весовой категорией антагониста. Это не троекратный фольклорный повтор, это Ctrl+C, Ctrl+V эпохи до изобретения письменности.

4. Финал и работа с ожиданиями•
Твист с лисой (Плюс): В чём народу не откажешь, так это в умении закрыть провисающий нарратив. Лиса — первый персонаж с IQ выше комнатной температуры, и её появление мгновенно оживляет текст. Социальная инженерия («сядь на носок, спой ещё разок») прописана убедительно: жертву губит не сила, а тщеславие. Это почти Макиавелли, если бы Макиавелли писал для ясельной группы.
Мораль-обманка (Минус): Чему учит финал? «Не разговаривай с незнакомцами»? Поздно — он говорил уже со всеми. «Не убегай от бабушки»? Дома его тоже собирались съесть. Единственный честный вывод: побег бессмысленен, дом опасен, комплименты смертельны. Это не сказка на ночь, это экзистенциализм Сартра, раскатанный скалкой.

5. Вердикт: В конечном счёте «Колобок» демонстрирует тупик, в который заходит литература, сделавшая «качение» своей единственной несущей конструкцией. Герой без цели, сюжет без вариаций, финал без надежды — и всё это подаётся детям перед сном как культурная база. Съедобно, но чёрство.

Подпишитесь, чтобы не пропустить следующие обзоры! Добавляйтесь в друзья, жмите на колокольчик. И пишите в комментариях, кого из классики препарировать следующим — голосуем между «Репкой» (производственная драма о кризисе менеджмента) и «Теремком» (хоррор о проблемах ипотеки). Еще пишите в комментариях, на что из классики вам хотелось бы увидеть непредвзятый отзыв ИИ.

И завершим сегодняшний день отрывком из прекрасного романа Леоноры Каррингтон «Слуховая трубка» (АСТ, 2016) (это уже не слоп и роман правда прекрасен):

«Не всегда средоточие моих мечтаний — Англия. По правде говоря, я не особенно хочу обосноваться именно там, но мне надо навестить в Лондоне мать. Она стареет, хотя обладает великолепным здоровьем. Сто десять лет — возраст не великий, во всяком случае по библейским меркам. Слуга матери Макгрейв, посылающий мне почтовые открытки с видами Букингемского дворца, утверждает, что она по-прежнему очень подвижна в инвалидном кресле, хотя я не очень понимаю, как человек может быть подвижен в инвалидном кресле. По словам Макгрейва, мать совершенно ослепла, но бороды у нее нет — это уже намек на мою фотографию, которую я в качестве рождественского подарка отправила в прошлом году.

У меня на самом деле есть короткая седая бородка, которая у обычных людей вызывает отвращение. Лично я нахожу, что в ней есть особый шик».

Август 2019. Спустя семь лет все еще актуально)
https://t.iss.one/wordsnletters/261

Стикер по вчерашнему экспертному обзору Колобка:

Ad Marginem выпускает вторую книгу Озлю — «Холодные ночи детства», автобиографический роман о безумии, борьбе с расстройством и опыте пребывания в психиатрических клиниках.

Голосом аудиокниги буду я, — большое спасибо Ad Marginem за доверие. Запись велась в студии «Вимбо».

Автогероиня растёт в стремительно меняющейся Турции с националистической и патриархальной атмосферой. В поисках свободы она сбегает в Берлин, затем, по возвращении её накрывает депрессия, и она оказывается в психиатрической клинике, на протяжении пяти лет лежит в разных клиниках с одинаково бесчеловечным обращением. Она обращается за помощью к родным и друзьям, но те уверены, что такое лечение — ради ее же блага. Любимого же мужчину заботит только он сам, алкоголь и мечта о Париже. После многократной электрошоковой «терапии» героиню наконец выпускают, и она делает первые неуверенные шаги к выздоровлению.

Тезер Озлю (1943–1986) родилась в семье учителей, детство провела в турецкой провинции, затем семья перебралась в Стамбул, где Озлю училась в австрийском католическом лицее. При жизни она опубликовала всего три книги: сборник рассказов «Eski Bahçe» («Старый сад», 1978), роман «Холодные ночи детства» (1980) и роман «Путешествие на край жизни» (1984, на русском языке выходил в Ad Marginem, 2024), первая версия которого была написана по-немецки и в 1983 году получила Марбургскую литературную премию. В нем главная героиня, alter ego Озлю, странствует по Европе, следуя по стопам любимых авторов — Итало Звево, Чезаре Павезе, Франца Кафки, Сильвии Плат. Но эта поездка скорее выступает фоном для другого путешествия — вглубь собственных желаний, мечтаний и надежд. Роман стал культовым у турецкой молодежи.

«Холодные ночи детства» издатели ставят в один ряд с «Под стеклянным колпаком» Сильвии Плат и «Доброе утро, полночь» Джин Рис. Другие критики сравнивают Озлю с классиками автофикшена — Тове Дитлевсен и Анни Эрно.

В Яндекс.Книгах аудио выйдет к сентябрю, сейчас послушать можно на Литрес. Ссылки на книгу и аудиоверсию — в посте.

Пруф

Давно хотела запостить, так как очень актуальный термин. „Фингер принцесс“ — люди (любого пола), которые из лени или тревоги используют чужой временной ресурс. Например, в групповом чате задают предельно простые вопросы вместо того, чтобы потратить несколько минут на самостоятельный поиск ответа.
Хорошая статья об этом здесь, укажи на нее пальчиком своим finger princesses/princes 👸🏼☝🏻

Сегодня день рождения у любимого мужа — писателя, драматурга и сценариста Рагима Джафарова.
Желаю здоровья, здоровья, здоровья и интересных проектов (их и так много, но пусть будет больше)

О чем я рассказывала позавчера на своем платном канале: о том, что слава может прийти к тебе даже в 80 лет, когда ты уже не ждешь (и о том, как некоторые книги получают второе рождение).

The Observer написал о том, как забытый роман 1978 года стал сенсацией лета

THE ESCAPE ARTIST

Роман Gaining Ground Джоан Барфут — странное и затягивающее чтение: женщина по имени Абра бросает благополучную жизнь в пригороде Торонто и тайно перебирается в глухую лесную хижину, оставив мужа и двоих детей. Она живёт по временам года, выращивает овощи, а читатель встречает её спустя девять лет, когда к ней приезжает взрослая дочь Кэти — и Абра едва узнаёт собственного ребёнка.

Сотрудница Faber Рейчел Дарлинг нашла книгу в букинистическом магазине Books в лондонском Пекхэме. По её словам, понятно, почему роман не прогремел при первой публикации — поступок героини трудно понять. Тем не менее теперь букеровская лауреатка Саманта Харви назвала этот роман «меняющим жизнь», Faber продал права на перевод в 13 стран, есть интерес со стороны кино и телевидения.

Канадской писательнице Джоан Барфут 80 лет, и она признаётся, что письмо от редактора Faber & Faber с просьбой о правах на переиздание её дебютного романа «Gaining Ground» (1978) она сегодня могла просто удалить как спам. Она встретила славу с иронией: «Моя карьера была завершена. Я стара, уже на пенсии — и вдруг происходит эта магия». После дебюта она написала ещё десять романов: «Critical Injuries» попал в лонг-лист Букера-2002, а «Luck» номинировался на канадскую премию Гиллера в 2005-м, — но большого прорыва так и не случилось. Возвращаться к письму она не планирует: десятилетиями она была «зависима» от писательства, а теперь аппетит пропал — она намерена «сидеть и греться в лучах славы».

Роман родился, когда Барфут была единственной женщиной в редакции торонтской газеты Sunday Sun (коллеги вешали пин-ап постеры — она в ответ повесила Берта Рейнольдса из Cosmopolitan). «Gaining Ground», вышедший в Канаде под названием «Abra», она писала три года — и этот ритм сохраняла всю карьеру, чередуя журналистику с работой над романами. Замысел вырос из вопроса: «Кем бы я была, если бы никто и ничто не говорило мне, что я существую?» В хижине Абры нет ни часов, ни зеркала — героиня, чья прежняя жизнь подчинялась расписанию и внешним приличиям, обрезает волосы на ощупь, встаёт с солнцем и чувствует смену сезонов, как животное.

После публикации все сочли книгу феминистской, тогда как сама Барфут, по её признанию, тогда слабо представляла себе, чего именно общество ждёт от женщин. Позже она вступила в феминистский книжный клуб, который собирается ежемесячно до сих пор, а суть романа в итоге сформулировала просто: «женщина делает выбор сама и для себя».

Ещё в 1970-х на британской презентации публика спорила о том, имеет ли мать право уйти, — по мнению Барфут, спорили о «жутком, давящем стереотипе», будто материнство требует посвятить детям всю свою жизнь и счастье без остатка. Своих детей у писательницы нет («я была бы ужасной матерью»).