Жорж Перек «Вещи»

В подзаголовке указано, что «Вещи» — одна из историй шестидесятых годов.
Но, по правде говоря, кажется, что её можно отнести к любому десятилетию.

Будто бы история Жерома и Сильвии, когда «не знаем, что будет дальше, но знаем, чего хотим», вполне укладывается в любую эпоху и даже подходит каждому из нас.

У Перека извечная проблема невозможности приложить себя ко взрослой жизни, когда то, что напридумывал себе в университете, никак не укладывается в то, что ожидает в реальности.
Его герои буйные, взрывные, бросают учёбу и протестуют против всего мира лишь для того, чтобы оказаться в крошечной квартире, запертыми друг с другом, да ещё и с сомнительной работой социологов. Даже нет — интервьюеров с призрачным потенциалом однажды чего-то достичь в рекламном агентстве.
Разумеется, Жером и Сильвия считают всё происходящее временным и продолжают надеяться на неожиданное чудо в виде то ли наследства, то ли внезапно открывшегося дара у кого-нибудь из них. Разумеется, ничего из этого не происходит. И, разумеется, их ждёт последнее трепыхание. Последняя попытка выскочить из круга приличной взрослой жизни. Получится или нет — узнаете, если прочтёте.

Что интересно: всё, что я рассказала выше, в контексте книги совершенно неважно. Перек не исследует отдельно взятых героев. Он размышляет над тем, за чем они так отчаянно гонятся.

И это даже не деньги, как нагло врёт аннотация.
Это вещи.
Те самые ненужные, модные, которыми отчаянно хотят обладать Жером и Сильвия. Иронично, что все их мечтания связаны с чем-то английским: одеждой, посудой и вершиной бытового благополучия — диваном «Честерфилд».
Здесь мы легко можем провести параллель с тем, как сами отчаянно мечтаем заполучить тот самый французский шик, выраженный в миллионах штампов. Ещё более забавно, что все эти якобы необходимые героям вещи навязаны рекламой — тем самым поприщем, от которого оба так старательно бегут.

Но на этом смысл названия ещё не раскрыт.
Потому что по-настоящему главными героями романа являются именно вещи.
Нагромождённые в жилье, отвоёвывающие пространство, упивающиеся собственной разнородностью, пожирающие воздух, притягивающие пыль.
Именно они выходят на первый план. Именно их описанию посвящены добрые три четверти романа.
Будто бы показывая, что в погоне за вечным новым — гаджетом, машиной, одеждой — незаметно теряется всё происходящее вокруг.

Жорж Перек «Жизнь. Способ употребления»

Любите ли вы слушать истории?

Не одну большую, а десятки маленьких.
Когда знакомый вдруг вспоминает детство, кто-то за соседним столиком рассказывает семейную легенду, пожилая женщина в автобусе неожиданно делится историей своей первой любви, а потом оказывается, что все эти люди каким-то странным образом существуют рядом друг с другом.

Мне кажется, именно об этом и написал Перек.

«Жизнь. Способ употребления» — роман, который легче всего представить огромным макетом дома, у которого внезапно исчезли стены.
Перед нами комнаты, лестницы, кухни, гостиные.
В одной квартире кто-то собирает пазлы, в другой археолог годами изучает древности, этажом выше о чем-то спорят, а где-то совсем рядом хранится тайна.
Главный герой здесь — сам дом. А люди лишь ненадолго выходят на авансцену, чтобы рассказать свой кусочек истории и снова раствориться в стенах.

Самое удивительное: автор совершенно не собирается облегчать жизнь читателю.
Он не знакомит постепенно, не выстраивает удобную иерархию персонажей и не предупреждает, что окажется важным позже.
Наоборот — буквально с первых страниц бросает в этот муравейник и предлагает самостоятельно решить, как существовать внутри него.

Можно честно пытаться запоминать всех героев.
Можно читать роман как сборник отдельных историй, возвращаясь к одному персонажу через указатель.
А можно вообще открыть список историй в конце книги и выбирать наугад — как в «Тысяче и одну ночи», переходя от одной к другой.
И, как ни странно, любой из этих способов окажется правильным.

Наверное, именно поэтому после книги остаётся очень необычное чувство.
Не желание скорее закрыть последнюю страницу, а наоборот — снова открыть роман. Вернуться в дом. Заглянуть в квартиру, мимо которой уже проходил. Перечитать историю человека, которого сначала почти не заметил.

Федерико Феллини «Делать фильм»

Когда читаешь воспоминания режиссёров, всегда есть соблазн искать объяснения их фильмам. Почему снял именно так? Откуда взялся тот или иной образ? Что было на самом деле, а что придумано?
С Феллини этот номер не проходит.

Он и сам не всегда отличал воспоминания от фантазии, а порой, кажется, и вовсе не видел между ними разницы. Поэтому вместо обычного рассказа о книге я лучше поделюсь тем, каким человеком мне запомнился Феллини.

1. Человеком, который больше всего на свете любил рассказывать Историю. Именно так — с большой буквы. Реальность для него была отправной точкой. Собственные воспоминания он беззастенчиво перепридумывал, добавлял детали, менял акценты. Так, после выхода «Амаркорда» жители родного Римини ещё долго пытались понять, что действительно происходило в их городе, а что существовало исключительно в голове Феллини.

2. Поразительно бестактным человеком. И, как ни странно, именно это делало его невероятно обаятельным рассказчиком. Он мог совершенно серьёзно рассуждать, что каждому актёру неплохо бы иметь в лице что-то клоунское. А через несколько страниц — назвать имя своей первой любви и тут же с искренней нежностью вспомнить, как она маршировала в составе детской фашистской организации «Маленькие итальянки».

3. Человеком, бесконечно влюблённым в античный мир. Всё началось ещё в школе, когда «Илиада» и «Одиссея» перестали быть просто обязательным чтением. Вместе с друзьями они распределяли роли греческих героев и разыгрывали целые сцены. Феллини, кстати, достался Одиссей. И почему-то кажется, что иначе быть просто не могло.

4. Человеком, который жил внутри своих фильмов задолго до их появления. Он мог месяцами вынашивать замысел и искренне раздражался, если окружающие не понимали его с полуслова. Больше всего доставалось Джульетте Мазине, его музе. В какой-то момент он почти с отчаянием признаётся: «Иногда мне так и хочется ей сказать… Ты ведь родилась в этой истории раньше всех, а до сих пор не можешь слиться с образом…»

В итоге у меня остались очень смешанные чувства.
Будто бы мне действительно удалось несколько часов поговорить с человеком, чьими фильмами я восхищаюсь. Но неожиданно оказалось, что режиссёр Феллини нравится мне гораздо больше, чем Феллини-человек.
И, наверное, это тоже вполне нормально.

Если ваша лента в последнее время напоминает хронику конца света, есть предложение получше ее просмотра.

Мы собрались в папку книжных блогеров — людей, которые каким-то образом продолжают регулярно рассказывать о книгах, несмотря на все ограничения и желание ТГ прилечь и
подумать о вечном.

Пусть сегодня в вашей ленте будет чуть меньше тревожных заголовков и чуть больше хороших книг.

Бахтияр Али «Последнее гранатовое дерево»

Мне кажется, эту историю вполне могла бы рассказать сама Шахерезада, если бы оказалась в нашем времени. Так и представляю, как, прокачав уверенность, софт-скиллы и ужаснувшись XX–XXI векам, она рассказывает падишаху историю вечного конфликта.
Говорит она о Музафаре, проведшем двадцать один год в заключении и после освобождения желающем найти сына. Говорит о самом этом сыне, вернее, о том, что на самом деле их трое, и так и непонятно, который из них родной Музафару. Говорит о двух сёстрах, которые решили никогда не выходить замуж и чтить память о названом брате. Говорит и о творящем «малое добро» Икраме.
Описывает грандиозный, разросшийся до размеров небольшого города восточный базар, жгучую пустыню, стеклянный дом, где живёт человек со стеклянным сердцем, больницу с «детьми огня» и, конечно, то самое гранатовое дерево — последнее в мире.

В какой-то момент её рассказ будет мистическим и почти сказочным, таким, что падишах расслабится и выдохнет: такого не было и быть не могло.
Но спустя всего пару минут его накроет новая волна слов и осознание того, что происходящее лишь слегка смягчили, а за всеми красивыми, плавными, громоздкими фразами прячется ужасающая реальность с тысячами искалеченных судеб.

И через этот тягучий поток слов Бахтияр Али доносит до читателя историю Ирака, рассказывает о днях после свержения Хусейна и о курдском конфликте.
Далёкие и почти неосязаемые события здесь обретают человеческое измерение — через разрушенные города и поломанные судьбы.
Магический реализм здесь необычный.
Будто бы Али начинает пользоваться его приёмами, местами даже выстраивает целые главы в этой стилистике, но затем резко обрывает повествование и переходит к отрывистым, почти документальным фразам.
Из-за этого не покидает ощущение, что рассказчик и сам не всегда способен провести грань между тем, о чём можно говорить прямо, а что всё же лучше оставить за полупрозрачной завесой сказки.
И, наверное, именно так и должны рассказываться самые страшные истории. Не напрямую, а через сказку. Потому что иначе их сложно выдержать.

Джеральд Даррелл «Трилогия о Корфу»

В детстве Даррелл каким-то чудом прошёл мимо меня, хотя у моего деда было полное собрание его сочинений. Я до сих пор помню один том в багровом переплёте, а другой — с кенгуру на обложке.
По всем признакам, именно тогда Даррелл должен был буквально прыгнуть мне в руки.
Но нет.
Знакомство с ним состоялось уже позже, во взрослом возрасте, когда мы с будущим мужем обменялись книжными рекомендациями.
Я ему — Сэлинджера с требованием перечитать «Над пропастью во ржи» три раза, пока он не признает, что книга «неплохая». До сих пор думаю, что это признание было сделано исключительно для того, чтобы я наконец от него отстала.
Он мне — Даррелла.

И бывает же так, что начинаешь жалеть о том, что книга не пришла к тебе раньше. Я совершенно точно знаю, что в моём детстве Даррелл легко мог бы подвинуть Роулинг, доведись мне тогда его прочитать.

Однако вот уже почти десять лет, если меня спрашивают: «Посоветуй что-то доброе и летнее», — я всем рекомендую Джеральда Даррелла.

В этом году решила именно им зафиналить своё лето. Прочитать проверенное, светлое и лёгкое, поймать то самое ускользающее ощущение каникул. Добавьте к этому ещё и то, что другой мой литературный любимец — старший брат Лоуренс Даррелл, — и получите готовое объяснение, почему я выбрала именно трилогию о Корфу.
Если совсем вкратце, то перед нами семейство Дарреллов и годы, проведённые ими в Греции.
Миссис Даррелл бесконечно думает о рецептах и снисходительно разрешает младшему сыну Джеральду устроить из дома мини-зоопарк.
Марго ищет чудодейственную диету, которая разом избавит её и от прыщей, и от лишнего веса, а заодно доводит местных монахов до проклятий своими смелыми вылазками позагорать аккурат рядом с монастырём.
Лесли либо чистит ружьё, либо думает, какое ружьё купить. Иногда делает паузу и мастерит младшему брату что-нибудь действительно полезное — например, кособокую лодочку «Жиртрест-Пердимонокль».
А Ларри либо гениально пишет, либо гениально язвит.
Только представьте себе эту гремучую смесь за семейным обедом!
А теперь добавьте к ней сову, полчище ужей, галок, минимум пять собак — и вполне можно понять, почему таможенник окрестил всё семейство «бродячим цирком с обслугой».
Я уверена на сто процентов, что эта трилогия заставит вас не просто смеяться, а хохотать над каждой историей.
А ещё — совершенно ненавязчиво — научит смотреть.
И вот вы уже не просто читаете, а с интересом выясняете, как выглядит норка паучихи, и переживаете, удастся ли маленькому Джеральду аккуратно извлечь её и перенести для своих наблюдений в аквариум.
Можно бесконечно делиться историями из этой трилогии и проживать каждую из них, но я лучше посоветую вам самим познакомиться с приключениями семейства Дарреллов на Корфу.
И, пожалуй, важно помнить ещё одну вещь.
Для Джеральда Даррелла литература никогда не была главным делом. Книги были способом заработать деньги на экспедиции, сохранить животных в учрежденном им фонде и в итоге сделать гораздо больше, чем просто написать несколько смешных историй о природе.
Наверное, поэтому спустя столько лет они работают.
Ты смеёшься над очередной проделкой Джеральда, а потом вдруг обнаруживаешь, что уже смотришь на окружающий мир внимательнее.
В общем, если вам хочется поймать последние тёплые дни лета — берите Даррелла. Работает безотказно.