Поздравляем вас с Наступающим новым годом! ❤️

Уже скоро мы начнём дарить вам новую поэзию и проводить новые обсуждения стихов. А пока есть возможность остановиться и сказать: мы счастливы, что поэзия становится поводом для общения и теплой встречи.

В следующем году давайте встречаться чаще.

Начинаем год журнальных публикаций с беседы Ивана Алексеева с китайским поэтом и медиахудожником Чэнь Чжао-юанем (перевод интервью Арины Чечеткиной), а также со стихотворений из сборника "Через Вселенную" (в переводе с китайского Ивана Алексеева).

В интервью поднимаются вопросы о синтезе поэзии и научной фантастики, о роли пространства в искусстве, о выставках и отсутствии в творчестве границы между антропным и не-антропным и др.

"В каком-то смысле, образом жизни деятели искусства схожи с пришельцами: они видят и осмысляют явления, которые оказываются вне поля зрения других людей, или которые могут показаться чересчур… чудными [смеется]. Иногда я шучу, что поэты – это пришельцы, по воле случая высадившиеся Земле, а их стихи – это доклады о наблюдениях".

048

нам снова пора разлетаться
пыль данных покровом на мне
в конечном итоге алгоритм выдал:
я – человек не достойный внимания
толпы технологических беженцев
дезертиры онлайна
сложным цифровым следом
практикуют фланерство
веб-страницы которые никто не просматривает
чаты которые больше никто не читает
все это храмы в руинах

Чэнь Чжао-юань "Через Вселенную"
перевод с китайского Ивана Алексеева

Продолжаю обзор заинтересовавших меня публикаций. В 236 номере журнала "Лиterrатура" вышло эссе Александра Маркова. В нём автор размышляет об истории литературы с точки зрения медийных трансформаций:

Что, если литература — не вечный спутник человечества, а редкий и прихотливый цветок, расцветающий лишь в специфической медийной почве?

Такой ракурс приводит философа к "мечтаниям" о перспективах современной литературы в новой медиасреде:

Сегодня мы живем в момент смены медийной парадигмы, сравнимой лишь с переходом от свитка к кодексу. Цифровая среда — это новый Александрийский музей, но без стен, без верховного жреца и с бесконечным количеством входов и выходов. Новая литература, чтобы остаться собой, то есть живым механизмом осмысления человеческого опыта, должна вобрать в себя новые, подчас чудовищные для традиционного восприятия, практики. Она должна найти поэзию в интерфейсе и трагедию — в коде.

По-моему, самой интригующей частью эссе является перечисление художественных практик, которые могут появиться (и появляются) в виртуальной среде, а также мысль о том, что, помимо цифровой колонизации, возникнет и реакционная децифровизация ("практики цифрового минимализма" и др.).

Даниил Лодыгин

* * *

ты всматривался –
в слова,
недоступные (хитин) чтению || запрет взгляда;
слова
в камне
читают тебя,

снимая жвалами кожу; тело-из-дырок,
поднимайся на свет,
у слов сотни глаз, вросших в твои изъяны,
вчитывают твой взгляд внутрь твоего глаза;
вымирание зрения (окаменевший
шизовзгляд Орфея) предшествует
чтению без языка,
обернуться ли? –
к словам,
деформирующим твой язык:
прочитывают тебя по ту сторону взгляда

палеонтологами будет найден –
в твоей глазнице –
ископаемый
жук после-зрения

Источник: подборка на полутонах

#выбор_Валерия_Горюнова

Первая строфа стихотворения Даниила напоминает фразу Ницше: "И если ты долго смотришь в бездну, то бездна тоже смотрит в тебя". Название философского труда "По ту сторону добра и зла" вшифровано в последнюю строку второй строфы произведения. Бездна появляется и в образе "тела-из-дырок", но, на мой взгляд, важно вспомнить первую часть фразы Ницше: "Кто сражается с чудовищами, тому следует остерегаться, чтобы самому при этом не стать чудовищем".

Помогают ли эти отсылки понять стихотворение? Их цель, на мой взгляд, наметить ситуацию взаимного взгляда-превращения, тогда как в основе произведения разворачивается трагедия непостижимости человеком камня и её разрешение. Чтобы прорваться сквозь "хитин" (от греч. χιτών – одежда, кожа, оболочка), смотрящему нужно стать камнем. В последней строфе это получается: человек становится ископаемым.

Середина стихотворения – эпицентр перевоплощения: слова камня прорывают телесную оболочку, превращаются в Аргуса ("у слов сотни глаз") – персонификацию звездного неба. Цепочка ассоциаций приводит к известному выражению Канта и к его "вещи-в себе" (именно ею становится герой): "вчитывают твой взгляд внутрь твоего глаза" (т.е. запирают внутри). Зрение "вымирает", поскольку камню не нужно зрение. У героя есть шанс "обернуться" к человеческому языку, "деформирующему" язык камня. Но герой выбирает говорить "по ту сторону взгляда" – независимо от сознания.

Намеренное избегание "я" в тексте, на мой взгляд, создаёт эффект потусторонней речи, а также помогает читателю внутри себя пережить трёхступенчатое превращение в камень. Превращение, подобное развитию жестокрылых.

#комментарий_Валерия_Горюнова

Продолжаем разговор об итальянском авангарде.

22 января в 19:00 мск поговорим с Ольгой Соколовой о её переводе книги "Ярость" Пьера Паоло Пазолини (изд. Ibicus Press). Подумаем о монтаже и перформативности произведения, об основных мотивах, экзистенциальных вопросах и попытках ответить на них с помощью поэтического чувства.

Перед встречей можно посмотреть фильм "Ярость" (1963 г.).

Отрывок из книги "Ярость" в журнале.
____

Регистрация на встречу

В журнале опубликовано эссе Михаила Бешимова "Интонация как «голос друга». О поэзии Б. Пузыно, М. Гронаса, А. Горнона и других", где автор стремится показать, что "читатель самим актом чтения и вслушивания осуществляет в себе своеобразное событие встречи двух бытий", и описать поэтики, где эта встреча осуществляется наиболее явно.

"Мне, однако, хочется теперь указать именно на тот сегмент хайдеггеро-целановской традиции русской поэзии, в котором голос другого (поэта) понимается буквально – как интонация, которая взывает к телесности (т.е. к мысленной или устной артикуляции) читателя, – на сегмент, который наиболее близок мне самому"

Напоминаем, что завтра (22.01) в 19:00 мск в рамках цикла встреч об итальянской авангардной поэзии поговорим с Ольгой Соколовой о её переводе книги "Ярость" Пьера Паоло Пазолини (изд. Ibicus Press).

Перед встречей можно посмотреть фильм "Ярость" (1963 г.).

Отрывок из книги "Ярость" в журнале.

Регистрация на встречу

В журнале опубликованы "Перекрёстки" Олеси Мамоник с послесловием Степана Самарина.

Взгляд в этих произведениях скользит от большого к малому: сначала описание пространства, потом микрособытия, а в конце — жемчужина глубокого переживания или воспоминания. Читатель движется из пространства во время, из окружающего в сердце — и пустоты всего оказываются заполненными, происходит маленькая победа жизни. "Рубцов не остаётся".

Комментарий Олеси о личной художественной практике:

Поэзия для меня – это, в первую очередь, практика внимательности, способ настройки взгляда: не механическое его скольжение, а замедление, всматривание, остранение в духе формальной школы. Письмо в этом смысле – процесс регистрирования, свидетельства, с минимальной – насколько это возможно – последующей художественной обработкой. Наверное, это хорошо видно на примере подборки ниже, входящей в более широкий проект письма о Петербурге: это тексты, которые возникают в силовом поле, в натяжении между городской средой, психической реальностью – и реальностью искусства, культуры в широком смысле слова. В какой-то момент эти пространства сопрягаются, что-то между ними начинает искрить: какой-то дополнительный смысл, электричество. Кажется, что этот диалог усиливает практика встраивания текстов в ландшафт города, их непредсказуемая потом жизнь.
Тогда моя роль как автора здесь – просто наблюдать и придавать наблюдениям форму: смотреть, как это выглядит, слушать, как звучит, стараясь при этом не навредить — и по возможности поддерживать себя в состоянии, в котором можно что-то видеть, чему-то удивляться.

***
ПАВЛОВСКИЙ ПАРК

I.

наступает аккуратная, сдержанная северная осень – такая невнятная для приезжих и такая созвучная для горожан.
с ветвей слетают зеленые и коричневые листья, рубцов не остается. они не горят красным, желтым, оранжевым — просто жизнь, произносимая негромко, написанная мелким шрифтом, как все самое существенное.
скоро уймутся муравьи, спрячутся в своих вавилонских городках, как запятые в тексте, — так ему и оставаться теперь в задумке, в неверной моей памяти, вместе с обрывками мыслей, полузабытыми стихотворениями, прочей бессвязной чепухой.

II.

лысуха в павловском пруду как определение мудрости, умения держаться на расстоянии от всего, что лишает равновесия, сбивает с ног. лысуха внимательно смотрит вокруг, затем медленно погружается в серую бархатную воду – и это все, что я знаю о красоте.
неприметная тропинка ведет куда-то вглубь леса, и там — запах горькой земли, сырости и распада; холодок, отдающий судорогой где-то в области позвоночника. древесный сон, укрытый мягким светом. бродить по нему, обретать свое тихое поражение и думать о том, кто я теперь в этом лесу.

III.

из школьного сочинения: я хочу понять хоть кого-то в этом городе — и не могу.

Олеся Мамоник

Поговорили вместе с Ольгой Соколовой о её переводе книги "Ярость" (изд. Ibicus Press) Пьера Паоло Пазолини.

Постарались понять, как благодаря монтажу и структуре стихов за политическими убеждениями проявляется вневременное поэтическое чувство, как оформляется "акт возмущения" и переворачивается в акт созидания с помощью гармонии, характерной для эпохи Ренессанса. Обсудили, как изображено отчуждение человека от тела и субъектности и как красота становится невинной жертвой и новой точкой отсчёта времени.

Большое спасибо Ольге за потрясающий разговор!
Благодарим всех слушателей!

Запись встречи: ютуб / вк

Отрывок из книги "Ярость" в журнале

В «Ленте» — поэтическая проза Валерия Горюнова «Экспедиционные записи». Художественная реальность возникает из случайного набора букв (практически из пустоты), воплощаясь в околофэнтезийном пространстве, которое по задумке автора будет расширяться, а затворник, который был одержим только птицами и словесной формулой, наконец изменит мир.

2.

слоги из названий улиц: Скала́р и Тем-ю-то́на

Падальщик ждёт пробуждения двух изваяний. На один день в году эти камни становятся мужчиной и женщиной с пепельными глазами. В нужное время их ожившие тела ломано падают на землю, а ничего не осознающие лица, как заржавевшие механизмы, поворачиваются друг к другу. Когда Скалар встаёт, за ним и Тем-ю-тона пытается опереться на непослушные ноги. Имена высечены на их телах тем, кто сочинил легенду о несчастной любви. Но существа появились безымянными и задолго до легенд. Это первые черновики человека, их не захотели рассеять по ветру для того, чтобы сравнивать, насколько повысилось мастерство на протяжении сотен веков.

3.

Оракул не предсказывал будущее, а изучал генеалогические древа событий. Вывел формулу повторений, изобрёл алгоритмы выходов, заучив вехи жизни своего племени. И когда пришло время, оракул указал на желтеющий клён: «Вот здесь», — громоподобный голос приводил в трепет. Люди срубили дерево, под его корнями была зарыта тень дрозда.

Прочесть цикл полностью.

Ксения Правкина

Сегодня
 
1
 
сегодня я ехала на велосипеде
я знала что сплю и это мешало
Франческа Вудман завершилась
после кражи велосипеда
красные занавески
красная вывеска Сoffee
треск морозильной камеры в моей
левой ушной раковине
хочу разъебать это всё
если приблизиться треск прекращается
«и лебеди спят, уложив головы под крылья»
моя голова такая тяжёлая
я будто жена Теда Хьюза
не знаю куда уложить голову
небо цвета крематория
сколько
2022 — — — — — — — — — — всегда
я задела рукой растение
что-то надломилось
что ещё
простипростипростипростипрости
я даже не знаю твоего имени
каждый вечер я возвращаюсь к себе
одним и тем же маршрутом
хочется домой
но я уже дома
меня тошнит
 
2
 
сегодня я была собака
большая собака потерянная
с короткой жёсткой шерстью
я знала что сплю и это не
мешало мне
я извалялась в дожде
я извалялась в смерти разрытой
я сама разрыла её
эту смерть земляную
я норное животное
я люблю рыть
и я рою
сегодня третий день дождя
мне так хорошо
шерсть встаёт дыбом
 
3
 
сегодня мы ебались
я точно знала что сплю
во сне мы ещё прикасаемся друг к другу
посткоитальная дисфория
или просто дождь прошёл
меня насквозь
оказывается то что мы называем
запахом дождя
«выделения в воздух почвенными бактериями и маслами, накопленными на растениях»
гроза
бактериальные выделения
расщепили кислород снова
все ещё 
хочу
обхватить твоё лицо ладонями
 
4
 
сегодня я видела повешенного
мы шли с собакой в круглосуточный «Магнит» на Кировоградской
на фонарном столбе справа повешенный
тоже видел нас боковым зрением
никто не удивился
повешенный просто висел
тихо покачивался в приближении
ветер скука стиминг или приветствие
мы с собакой продолжали идти
покачиваясь повешенному в ответ
простая вежливость

Источник: журнал Дактиль

#выбор_Сергея_Хана

Всё страньше и страньше, — приговаривала Алиса, падая в кроличью нору ненормальной реальности. Какой сегодня день странный.

Первые строки фрагмента из цикла Ксении Правкиной задают координаты: это тексты длящегося, балансирующего движения, которому невозможно полностью отдаться, но невозможно и что-то с этим поделать. «Я знала, что сплю, и это мешало».

Франческа Вудман — ещё одна героиня, не до конца узнающая себя, всегда с размытым лицом в странных, неуютных пространствах. Тело, пытающееся найти себя объектом этого пространства, но перегруженное чем-то, что нельзя просто поставить на своё место, — например, чувством вины («простипрости») или непрекращающимся треском замораживающего аппарата.

Из возможных интерпретаций этого драйвового текста, я сфокусируюсь на той, что срезонировала для меня с другим недавним личным художественным впечатлением. Главная героиня любопытного хоррора 2024 года «Кукушка» часто набирает номер своей умершей матери и наговаривает на автоответчик, как сильно хочет домой, ещё не зная, что возвращаться некуда. Одно из «зол» этого фильма обладает способностью останавливать субъективное время жертвы. В фильме это становится метафорой травмы, замыкающей в длящемся падении и разделяющей близких (главное зло, впрочем, как чаще всего в ненормальных ситуациях и бывает, — это люди, эксплуатирующие ненормальность). Остановка времени и в фильме и в стихотворении связана с тошнотой. В первом тексте цикла Ксении «сегодня» становится слишком много: его хочется эвакуировать, из него хочется эвакуироваться.

Но ненормальность никуда не уходит. Она словно затянувшийся дождь, словно грязь, которую растаскивают всюду. Экстремальной трансформации отдаётся уже сама героиня (стихотворения, но и в фильме телу достается), и ее человеческая тревожная телесность становится раскрепощённой животной. При этом то, что всё происходит в тонком пространстве сна (и пространстве художественного текста), не позволяет говорить здесь об адаптации или нормализации — скорее о проработке героиней способности находиться рядом с такой неизбежной ненормальностью.

В четвёртом тексте, после завораживающих перекрестий и трансформаций, когда необходимость различения сна и бодрствования отпадает, состояния ненадолго становятся фигурами, конденсируются в структурированной сцене, где есть уже не только переживающее тело, но и взаимный взгляд. Это не делает ненормальность менее опасной и не разрешает её, но пересобирает саму субъектность. В «Кукушке» неклассическая «блондинка в беде», осознав, что возвращаться некуда, становится способна дать отпор и впоследствии найти возможность (спойлер) сосуществования разным видам — остро необходимую в поразившей нас всех ненормальности сегодня.

Если в классическом подходе Фрейда сон был «королевской дорогой к бессознательному», а в причудливых изменениях образов повседневности можно было обнаружить скрытое содержание психики, то у более поздних аналитиков, например в подходе Уилфреда Биона, он становится чем-то менее однозначным: длящимся процессом проработки опыта, движением от неоформленности к недостижимой реальности.
Этот дополняющий её предслой не даёт утешения и не устраняет конфликт — он проступает там, где с ним приходится находиться. Такой опыт переплетения сна и бодрствования видится мне и в этих текстах Ксении.

#комментарий_Сергея_Хана

В журнале опубликованы произведения Насти Верховенцевой.

В этих стихах отсутствует разделение между поэтической героиней, землёй и космосом. Всё, что происходит, отражается в "стёклышках глаз", а сами глаза превращаются в сбитую луну и в пятна слепых кротов на поверхности солнца. Плечи моря выбиты, снег может пройти по зрению, а в лёгких — поселиться порох. И единственное, что ценится в этом мире без чётких границ, — умение переселяться из одного тела в другое (земное или небесное), наблюдая рождение нового словесного узора.

Комментарий Насти о личной художественной практике:

Моё стихотворение рождается из щемящей точки в затылке — маленького сгустка энергии, предшественника Большого взрыва. Я иду по словам как по заклинившей плёнке фильма, перебирая образы-кадры, которые лучше всего смогут передать то-чувство-на-задворках-сознания, что-то спящее, что-то не до конца выраженное.

Обычно я вижу довольно чёткий сюжет происходящего, мерцающие обрывки, чувствую всем телом кинестетику, её направление, но фокусировка в моих ещё не родившихся стихотворениях бродит, как блуждающий нерв, она неточна, словно глаза ранит от яркого света.

Метафоры приходят, будто они были созданы ещё на заре вселенной: у каждого образа, как у квантово запутанных частиц, есть своя пара (и пар этих бесконечное множество, но они неотделимы). И ещё говорят, что именно квантовая запутанность поможет нам освоить телепортацию — то же стихи и поэзия, и искусство вообще для меня — двери в другие потаённые миры, возможность «подселиться» в совсем другое сознание, притворившись наглым космическим автостопщиком.

* *

лысеет снег проходясь босыми ступнями
по стёклышкам глаз я обернусь
не хочу смотреть назад и обнаружу
стёртые суставы покосившегося
дома. Там, под землёй
кроты вытаскивают на свет
своих детей, и среди чёрных пятен
на солнце — множатся множатся
множатся их маленькие следы,
обрастая чешуёй, меркурьевым сплавом

Заходят руки большие под небесный подол,
лапают белые ноги,
и, слегка сотрясаясь,
ложатся грудью к груди на грудь и во мрак
грудами крупами пепла

Настя Верховенцева

новая очная встреча в Самаре 😌