Тихая мысль, родившаяся после разговоров (спасибо, Дарья): стыд растворяется не гордостью и уж тем более не восхищением (которое само по себе — как конфета вместо хорошего обеда: может, и вкусно на минуту, но — пусто). Стыд растворяется удовольствием, не зря же он сам по себе нередко — остановленное, заблокированное удовольствие от бытия самим собой. Я смотрел сегодня на маленьких детей у снежной горки — они, говоря языком взрослых, «кривлялись». То есть получали удовольствие от самовыражение через движение, смех, доброжелательное передразнивание друг друга. И одна мама пыталась их одернуть. Ведь это неправильно. Некрасиво. Неуместно. Стыдно… И подумал — сколько удовольствия заперто в наших стыдящихся телах и душах через эти одергивания, которые со временем переходят во внутрь и уже не нуждаются во внешних фигурах? Не так стоишь, неправильно говоришь, несмешно шутишь, глупые мысли, слишком худой/слишком полная, слишком замкнутая/слишком болтливый… Слишком возбужденный или слишком застенчивая… Постоянно или ты «слишком», или «недостаточно», или вообще неуместно — все время промахиваешься мимо идеальной мишени, которая к тому же шулерским образом постоянно меняется в размерах и местоположении. И вместо удовольствия от самовыражения — напряженный поиск мишени и старательные попытки попасть в цель. Увы, но эти старания и наслаждение — несовместимы.

И мы можем много лет пытаться восстановить то ощущение, которое маленьким детям дается изначально. Вот какой у меня голос… Вот какое у меня тело, как у меня получилось свободно петь любимую песню, а как я смеюсь здорово, когда горло не сжато стыдом за это «гыгыканье». Это удовольствие принципиально отличается от самолюбования, основанного на сравнении («я лучше, я хорош, я неплох, в отличие...»). Оно рождается от ощущения «как здорово, что я есть и я звучу в этом мире именно так». Хорошо, когда это переживание получается разделить с другими. «Как я нравлюсь себе, когда я с тобой… А какой у тебя голос обворожительный… И как ты смотришь, и как здорово нам всем здесь смеяться или просто молчать друг с другом, прихлопывая иногда комаров...». Здесь может быть смущение от осознания близости и открытости, но не стыд как одергивание и попытка привести себя в соответствие… Мне не нужно наблюдать за собой со стороны и контролировать: правильно ли я смеюсь, хорошо ли шучу, не слишком ли я много молчу? И как сложно идти к этому «все со мной в порядке» - не как индульгенции от всех грехов (еще никто не прошел по жизни, не запачкав как минимум ног), а как ощущению «со мной, с моими потребностями, моими переживаниями — все нормально, я не дефектен и имею право и удовольствие звучать в этом мире своим уникальным голосом, и не имеет значения, насколько он «музыкален» на чужой взгляд». Могу ли я позволить себе быть забавным, то есть в чем-то даже смешным и нелепым (мне кажется, это чудесно, когда мы находим друг друга смешными, и это не обидно, а радостно и весело — особый, неповторимый вид удовольствия). Наблюдателям (внешним или внутренним) здесь не место - есть только участники, погруженные в один процесс.

Это, конечно, отличается от детского "кривляния", да и место ему есть далеко не везде и всегда. И быть собой бывает невыносимо, вечный этот выбор между верностью себе и страхом утратить очень важные отношения (ведь другой может испугаться и одернуть тебя, и в эти отношения навсегда придет стыд, если не отвержение). И боли, и стыду другого рода — когда мы действительно делаем плохие вещи — есть и будет место. Но уравновеситься это может удовольствием от бытия собой — какой уж я есть в этом мире, меня, моей силы и бессилия, красоты и нелепости, философствования и обезьянничания (у каждого — своя пропорция) — достаточно, чтобы нашелся кто-то, кто наслаждается этим. Многие наши патологии — от невозможности раствориться в себе, от этого запрета на жизнь в том виде, в котором она нам досталась.