Художник, моралист, бунтарь!
В 19 веке нравственность в живописи была весьма странным явлением. Изображать мифическую сцену с обнажёнными телами было вполне приемлемо, а вот голая прачка — разврат! И все делали вид, что так и надо. Все, да не все!
Джон Калкотт Хорсли (фото 1) родился в Лондоне 29 января 1817 года в семье известного английского музыканта. Творческая жилка проявилась в нём рано: уже в 13 лет он поступил в престижную академию живописи доктора Генри Сасса, а затем продолжил обучение в школе при Королевской академии художеств. Его талант был очевиден всем. В 1836 году, всего в 19 лет, Хорсли выставил свою первую работу — «Гордость деревни» (The Pride of the Village) — в стенах той самой Королевской академии. Картина имела успех, а вскоре молодой художник одержал победу в конкурсе на оформление Вестминстерского дворца.
К 1844 году он вошёл в элитную шестерку художников, которым доверили создание фресок для палат парламента.
В 1864 году он стал полноправным членом Королевской академии живописи. Через десять лет он занял посты ректора и казначея Академии, которые занимал до 1897 года. Он также сыграл ключевую роль в организации знаменитой выставки старых мастеров в Берлингтоне после 1870 года.
Но у Хорсли были непримиримые викторианские принципы. Настоящие, а не напускные. В 1897 году, будучи на вершине своей карьеры, он подал в отставку и покинул Академию в знак решительного протеста. Причиной стало его категорическое неприятие использования обнажённых натурщиков и натурщиц в живописи. Для него искусство должно было нести нравственность, а не потакать низменным взглядам. Этот смелый шаг сделал его почетным академиком, но навсегда закрепил за ним репутацию человека с железными моральными устоями.
Джон Каллкотт Хорсли ушёл из жизни в 1903 году, оставив после себя не только сотни жанровых картин и иллюстраций, но и добрую традицию, которая согревает сердца миллионов людей каждую зиму. В 1840 году государственный чиновник сэр Генри Коул искал оригинальный способ поздравить близких с Рождеством. Он обратился к Джону Хорсли с необычным поручением.Так появилась первая в мире иллюстрированная рождественская открытка. Идея имела бешеный успех. Тираж разошёлся мгновенно, положив начало глобальной традиции, которая жива уже почти два столетия. Но это другая история.
В 19 веке нравственность в живописи была весьма странным явлением. Изображать мифическую сцену с обнажёнными телами было вполне приемлемо, а вот голая прачка — разврат! И все делали вид, что так и надо. Все, да не все!
Джон Калкотт Хорсли (фото 1) родился в Лондоне 29 января 1817 года в семье известного английского музыканта. Творческая жилка проявилась в нём рано: уже в 13 лет он поступил в престижную академию живописи доктора Генри Сасса, а затем продолжил обучение в школе при Королевской академии художеств. Его талант был очевиден всем. В 1836 году, всего в 19 лет, Хорсли выставил свою первую работу — «Гордость деревни» (The Pride of the Village) — в стенах той самой Королевской академии. Картина имела успех, а вскоре молодой художник одержал победу в конкурсе на оформление Вестминстерского дворца.
К 1844 году он вошёл в элитную шестерку художников, которым доверили создание фресок для палат парламента.
В 1864 году он стал полноправным членом Королевской академии живописи. Через десять лет он занял посты ректора и казначея Академии, которые занимал до 1897 года. Он также сыграл ключевую роль в организации знаменитой выставки старых мастеров в Берлингтоне после 1870 года.
Но у Хорсли были непримиримые викторианские принципы. Настоящие, а не напускные. В 1897 году, будучи на вершине своей карьеры, он подал в отставку и покинул Академию в знак решительного протеста. Причиной стало его категорическое неприятие использования обнажённых натурщиков и натурщиц в живописи. Для него искусство должно было нести нравственность, а не потакать низменным взглядам. Этот смелый шаг сделал его почетным академиком, но навсегда закрепил за ним репутацию человека с железными моральными устоями.
Джон Каллкотт Хорсли ушёл из жизни в 1903 году, оставив после себя не только сотни жанровых картин и иллюстраций, но и добрую традицию, которая согревает сердца миллионов людей каждую зиму. В 1840 году государственный чиновник сэр Генри Коул искал оригинальный способ поздравить близких с Рождеством. Он обратился к Джону Хорсли с необычным поручением.Так появилась первая в мире иллюстрированная рождественская открытка. Идея имела бешеный успех. Тираж разошёлся мгновенно, положив начало глобальной традиции, которая жива уже почти два столетия. Но это другая история.
🔥17❤6👏4👍2🫡1
Центральный парк родом из викторианской Англии.
Весной 1851 года молодой американский журналист и писатель Фредерик Лоу Олмстед, будучи в отпуске на севере Англии с двумя приятелями, зашёл в булочную Беркенхеда, чтобы купить продукты для ланча, и булочник с таким энтузиазмом и гордостью рассказал им про парк, что они решили на него посмотреть.
Олмстед был очарован. Качество ландшафтного дизайна «достигло здесь такого совершенства, о котором я не смел и мечтать», — вспоминает он в своей популярной книге «Прогулки и беседы американского фермера в Англии», где рассказывает об этом путешествии.
После возвращения в Америку из Англии он стал корреспондентом недавно созданной New York Times и отправился в турне по южным штатам, описывая своё путешествие в серии выдающихся газетных репортажей, которые позже были изданы отдельной (и весьма успешной) книгой под названием «Хлопковое королевство».
Как раз в этот момент власти Нью-Йорка решились преобразовать 840 акров лугов и заросших кустарником участков в долгожданный Центральный парк. Это была огромная территория, протяженностью около 2,5 мили и шириной в полмили. Олмстед попросил для себя должность начальника строительства парка и получил место. Ему было тридцать пять лет. После того успеха, которым пользовался Олмстед как журналист, стать суперинтендантом муниципального парка было почти унизительно, тем более что Центральный парк далеко не все считали успешным проектом.
Во-первых, в те дни он вовсе не был центральным. Жилые кварталы Манхэттена заканчивались примерно на две мили южнее. Район, предлагаемый под парк, представлял собой необитаемый пустырь — забытое богом пространство заброшенных каменоломен и «зловонных болот», по словам одного обозревателя.
Идея превращения этой территории в красивое и популярное у горожан место казалась почти абсурдной. Как много изменилось за менее чем 200 лет.
Весной 1851 года молодой американский журналист и писатель Фредерик Лоу Олмстед, будучи в отпуске на севере Англии с двумя приятелями, зашёл в булочную Беркенхеда, чтобы купить продукты для ланча, и булочник с таким энтузиазмом и гордостью рассказал им про парк, что они решили на него посмотреть.
Олмстед был очарован. Качество ландшафтного дизайна «достигло здесь такого совершенства, о котором я не смел и мечтать», — вспоминает он в своей популярной книге «Прогулки и беседы американского фермера в Англии», где рассказывает об этом путешествии.
После возвращения в Америку из Англии он стал корреспондентом недавно созданной New York Times и отправился в турне по южным штатам, описывая своё путешествие в серии выдающихся газетных репортажей, которые позже были изданы отдельной (и весьма успешной) книгой под названием «Хлопковое королевство».
Как раз в этот момент власти Нью-Йорка решились преобразовать 840 акров лугов и заросших кустарником участков в долгожданный Центральный парк. Это была огромная территория, протяженностью около 2,5 мили и шириной в полмили. Олмстед попросил для себя должность начальника строительства парка и получил место. Ему было тридцать пять лет. После того успеха, которым пользовался Олмстед как журналист, стать суперинтендантом муниципального парка было почти унизительно, тем более что Центральный парк далеко не все считали успешным проектом.
Во-первых, в те дни он вовсе не был центральным. Жилые кварталы Манхэттена заканчивались примерно на две мили южнее. Район, предлагаемый под парк, представлял собой необитаемый пустырь — забытое богом пространство заброшенных каменоломен и «зловонных болот», по словам одного обозревателя.
Идея превращения этой территории в красивое и популярное у горожан место казалась почти абсурдной. Как много изменилось за менее чем 200 лет.
🔥20👍11❤9🕊2
Африка. Черный континент #7
#viklepexa_Africa
А нам тоже хочется!
Германия позже других стран включилась в охоту за колониями, но это не помешало ей к концу 19 века стать третьей державой по числу заморских владений после Великобритании и Франции.
Уже тогда сложился курс страны на стремление к мировому господству. Свои колонии в Берлине элегантно называли «охраняемыми территориями», стремились их германизировать, поддерживая эмиграцию из метрополии, и даже пытались создать условия экономического равенства между ней и колониями. Не то что другие, ага.
Германия захватила достаточно обширные колонии в Африке, которые были разделены по принципу региональных особенностей – немцев всегда отличал дотошный подход, и этому разделению предшествовали исследования и аналитическая работа. В итоге Юго-Западная Африка (нынешняя Намибия) была отдана фермерам, Восточная Африка (современные Танзания, Бурунди и Руанда) стала базой для торговли в Индийском океане, а Того и Камерун специализировались и на сельском хозяйстве, и на торговле. На местах был создан административный аппарат во главе с губернаторами. На фото — немецкий колонизатор в Того.
После объединения Германии в 1870—1871 годах канцлер Отто фон Бисмарк объявил, что колониальная политика не является приоритетной для страны, так как территориальные приобретение на других континентах принесут лишь незначительные финансовые выгоды, однако будут сопряжены с ростом политических рисков.
Ещё в 1864 году после Датско-прусской войны Дания безуспешно предлагала Пруссии и Австрии Датскую Вест-Индию, пытаясь избежать полной потери Шлезвига. В 1870 году после Франко-прусской войны было отклонено предложение Франции о передаче Кохинхины.
Берлин занимался захватом территорий за тридевять земель от собственной не ради расширения пятен на карте. Основная цель была экономическая эксплуатация. Главным орудием претворения её в жизнь был частный капитал, которому было позволено использовать любые ресурсы. Колониальная администрация при этом выполняла, как говорили, функцию «ночного сторожа», не вмешиваясь в экономические процессы. Отто фон Бисмарк вообще предполагал со временем передать войска и административное управление в ведение торговцев. Но непрекращающееся сопротивление местного населения колонизаторам не позволяло отказаться в полной мере от военных рычагов управления колониями. В 1884 году Бисмарк писал: «Вся история с колониями — надувательство, но она нам нужна для выборов».
Уже в 1885 году Бисмарк вновь отошёл от идеи последовательного проведения колониальной политики, сосредоточив свои усилия на улучшении отношений с Англией и Францией. Колонии использовались только в качестве разменной карты на переговорах.
Вообще, исследователи отмечают, что большинство немецких колоний оказались невыгодными в экономическом плане – импорт всегда превышал экспорт. Туземные и экономические проблемы создали кризис всей германской колониальной политики, который Берлину так и не удалось преодолеть. Вроде бы соседи Бельгии, а какие разные подходы.
Продолжение следует...
#viklepexa_Africa
А нам тоже хочется!
Германия позже других стран включилась в охоту за колониями, но это не помешало ей к концу 19 века стать третьей державой по числу заморских владений после Великобритании и Франции.
Уже тогда сложился курс страны на стремление к мировому господству. Свои колонии в Берлине элегантно называли «охраняемыми территориями», стремились их германизировать, поддерживая эмиграцию из метрополии, и даже пытались создать условия экономического равенства между ней и колониями. Не то что другие, ага.
Германия захватила достаточно обширные колонии в Африке, которые были разделены по принципу региональных особенностей – немцев всегда отличал дотошный подход, и этому разделению предшествовали исследования и аналитическая работа. В итоге Юго-Западная Африка (нынешняя Намибия) была отдана фермерам, Восточная Африка (современные Танзания, Бурунди и Руанда) стала базой для торговли в Индийском океане, а Того и Камерун специализировались и на сельском хозяйстве, и на торговле. На местах был создан административный аппарат во главе с губернаторами. На фото — немецкий колонизатор в Того.
После объединения Германии в 1870—1871 годах канцлер Отто фон Бисмарк объявил, что колониальная политика не является приоритетной для страны, так как территориальные приобретение на других континентах принесут лишь незначительные финансовые выгоды, однако будут сопряжены с ростом политических рисков.
Ещё в 1864 году после Датско-прусской войны Дания безуспешно предлагала Пруссии и Австрии Датскую Вест-Индию, пытаясь избежать полной потери Шлезвига. В 1870 году после Франко-прусской войны было отклонено предложение Франции о передаче Кохинхины.
Берлин занимался захватом территорий за тридевять земель от собственной не ради расширения пятен на карте. Основная цель была экономическая эксплуатация. Главным орудием претворения её в жизнь был частный капитал, которому было позволено использовать любые ресурсы. Колониальная администрация при этом выполняла, как говорили, функцию «ночного сторожа», не вмешиваясь в экономические процессы. Отто фон Бисмарк вообще предполагал со временем передать войска и административное управление в ведение торговцев. Но непрекращающееся сопротивление местного населения колонизаторам не позволяло отказаться в полной мере от военных рычагов управления колониями. В 1884 году Бисмарк писал: «Вся история с колониями — надувательство, но она нам нужна для выборов».
Уже в 1885 году Бисмарк вновь отошёл от идеи последовательного проведения колониальной политики, сосредоточив свои усилия на улучшении отношений с Англией и Францией. Колонии использовались только в качестве разменной карты на переговорах.
Вообще, исследователи отмечают, что большинство немецких колоний оказались невыгодными в экономическом плане – импорт всегда превышал экспорт. Туземные и экономические проблемы создали кризис всей германской колониальной политики, который Берлину так и не удалось преодолеть. Вроде бы соседи Бельгии, а какие разные подходы.
Продолжение следует...
🔥12👍7👀5❤3👏1
"Миссис Браун" в роли мисс Марпл.
Промозглый день 17 марта 1883 года оказался запоминающимся для королевы Виктории. В тот день на леди Флоренс Дикси (на фото) напали два ирландских трансвестита.
Отношение королевы к ней было довольно сложным. Всё дело в том, что леди Дикси яростно боролась за женские права. Виктория придерживалась мнения, что чересчур ретивых суфражисток следует пороть. Но даже эту заблудшую душу королеве стало жалко. Никто не заслужил, чтобы на них среди бела дня набрасывались обезумевшие фении. Да ещё в женском платье — это ж надо!
От рассказов леди Флоренс, которыми она щедро делилась с газетчиками, в жилах стыла кровь. По её словам, она отправилась на прогулку с сенбернаром Хьюбертом, как вдруг на неё напали двое переодетых дамами мужчин. Схватив её за шею, они швырнули бедняжку на землю, а затем пырнули ножом. Леди Флоренс увернулась, но лезвие рассекло ткань на корсаже. Если бы не стальные косточки корсета, дама была бы мертвее мёртвого. Но злодеи не сдавались. Нож мелькал в воздухе, и каждый раз отважная дама хваталась за лезвие рукой. Кожа на её ладонях была изрезана, перчатки пропитались кровью. Лишь когда на помощь хозяйке пришёл сенбернар, убийцы бросились наутек, только юбки мелькали. Леди Флоренс уверяла, что нападавшими были ирландцы, возможно, фении.
С методичностью миссис Марпл Виктория принялась за расследование. Впрочем, не королевское это дело — расспрашивать пострадавших, поэтому роль детектива досталась Джону Брауну. Верный горец всегда был рад услужить государыне. Несмотря на слухи об их интимной связи (ничем не подтвержденной) и прозвище королевы «миссис Браун».
Как бы то ни было, но Браун рьяно взялся за дело. К леди Флоренс он отправился в компании королевского секретаря сэра Генри Понсонби. Гостям был оказан тёплый приём. Леди Флоренс самолично заварила чай и даже разлила его по чашечкам, как-то подозрительно ловко орудуя изрезанными руками. Затем Джон Браун отправился на место преступления. Ничего особенного он там не нашёл. Тщательное изучения платья тоже не принесло результата. Газетчики уже написали, что прорехи на платье леди Флоренс не совпадали с порезами на нижнем белье. Вдобавок, на юбке не было следов мокрой земли, а ведь, по уверениям леди, её валяли в грязи. Озадаченный, Джон Браун вернулся к своей хозяйке и развёл руками. Что там произошло с леди Флоренс, кто на неё напал, да и напал ли, он так и не смог установить.
Вскоре шумиха в газетах стихла. Врачи утверждали, что у леди Флоренс случилась галлюцинация, а придворные дамы шептались, что она опять наклюкалась.
Промозглый день 17 марта 1883 года оказался запоминающимся для королевы Виктории. В тот день на леди Флоренс Дикси (на фото) напали два ирландских трансвестита.
Отношение королевы к ней было довольно сложным. Всё дело в том, что леди Дикси яростно боролась за женские права. Виктория придерживалась мнения, что чересчур ретивых суфражисток следует пороть. Но даже эту заблудшую душу королеве стало жалко. Никто не заслужил, чтобы на них среди бела дня набрасывались обезумевшие фении. Да ещё в женском платье — это ж надо!
От рассказов леди Флоренс, которыми она щедро делилась с газетчиками, в жилах стыла кровь. По её словам, она отправилась на прогулку с сенбернаром Хьюбертом, как вдруг на неё напали двое переодетых дамами мужчин. Схватив её за шею, они швырнули бедняжку на землю, а затем пырнули ножом. Леди Флоренс увернулась, но лезвие рассекло ткань на корсаже. Если бы не стальные косточки корсета, дама была бы мертвее мёртвого. Но злодеи не сдавались. Нож мелькал в воздухе, и каждый раз отважная дама хваталась за лезвие рукой. Кожа на её ладонях была изрезана, перчатки пропитались кровью. Лишь когда на помощь хозяйке пришёл сенбернар, убийцы бросились наутек, только юбки мелькали. Леди Флоренс уверяла, что нападавшими были ирландцы, возможно, фении.
С методичностью миссис Марпл Виктория принялась за расследование. Впрочем, не королевское это дело — расспрашивать пострадавших, поэтому роль детектива досталась Джону Брауну. Верный горец всегда был рад услужить государыне. Несмотря на слухи об их интимной связи (ничем не подтвержденной) и прозвище королевы «миссис Браун».
Как бы то ни было, но Браун рьяно взялся за дело. К леди Флоренс он отправился в компании королевского секретаря сэра Генри Понсонби. Гостям был оказан тёплый приём. Леди Флоренс самолично заварила чай и даже разлила его по чашечкам, как-то подозрительно ловко орудуя изрезанными руками. Затем Джон Браун отправился на место преступления. Ничего особенного он там не нашёл. Тщательное изучения платья тоже не принесло результата. Газетчики уже написали, что прорехи на платье леди Флоренс не совпадали с порезами на нижнем белье. Вдобавок, на юбке не было следов мокрой земли, а ведь, по уверениям леди, её валяли в грязи. Озадаченный, Джон Браун вернулся к своей хозяйке и развёл руками. Что там произошло с леди Флоренс, кто на неё напал, да и напал ли, он так и не смог установить.
Вскоре шумиха в газетах стихла. Врачи утверждали, что у леди Флоренс случилась галлюцинация, а придворные дамы шептались, что она опять наклюкалась.
😁25🔥3❤2👍1👏1🍓1
Потешный разрисованный атлас, Винсент Брукс, Лондон, 1868 год.
🔥16😁7👏2👍1
«Рогатые» викинги родом из викторианской эпохи!
Принято думать, что историю Британии надо искать в замках и соборах. Но самые интересные её страницы лежат в речной грязи. В 19 веке дно Темзы было местом заработка речных жаворонков, но иногда находили такие вещи, которые вполне могли заинтересовать и людей учёных. Особенно, если предметы имели ритуальный характер.
Для человека Тёмных веков Темза была не просто водой, а границей между миром живых и мёртвых. Бросить что-то в реку означало отправить посылку на ту сторону, поэтому со дна поднимают не случайные предметы, а целые ритуальные клады, охватывающие период от бронзового века до раннего Средневековья.
Тогда в Темзу отправляли оружие вроде мечей, наконечников копий и кинжалов. И их не роняли случайно. Почти все клинки были намеренно сломаны или согнуты перед тем, как попасть в воду. Археологи называют это «ритуальным убийством» предмета. Логика была такая: чтобы вещь попала в мир духов, её надо символически умертвить. Воин брал парадный меч, на который ушли месяцы работы кузнеца, ломал его и швырял в воду. И это было не расточительство, а скорее способ поговорить с богами.
В 1857 году у моста Баттерси вытащили бронзовый щит, который сегодня выставляет Британский музей. Он покрыт тончайшими узорами и красной эмалью, но слишком хрупкий для боя (фото 1). Его уже изначально делали специально, чтобы утопить. Там же, у Баттерси, находили и другие щиты, попроще, но тоже явно ритуальные.
Через одиннадцать лет после этого, в 1868 году, у моста Ватерлоо нашли рогатый бронзовый шлем, который тоже был церемониальным, а не боевым. Обе находки лежали у переправ, а это были места, где мир людей ближе всего соприкасался с речным божеством.
Кстати, рогатый шлем из Ватерлоо не единственный в своём роде. Похожий нашли в реке Тиме, но тамошний экземпляр сохранился хуже. Вообще, кельтские рогатые шлемы — это большая редкость, известно всего несколько штук на всю Европу. Но именно они, найденные в викторианскую эпоху и повлияли на все дальнейшее восприятие викингов — как на воинов в рогатых шлемах.
Принято думать, что историю Британии надо искать в замках и соборах. Но самые интересные её страницы лежат в речной грязи. В 19 веке дно Темзы было местом заработка речных жаворонков, но иногда находили такие вещи, которые вполне могли заинтересовать и людей учёных. Особенно, если предметы имели ритуальный характер.
Для человека Тёмных веков Темза была не просто водой, а границей между миром живых и мёртвых. Бросить что-то в реку означало отправить посылку на ту сторону, поэтому со дна поднимают не случайные предметы, а целые ритуальные клады, охватывающие период от бронзового века до раннего Средневековья.
Тогда в Темзу отправляли оружие вроде мечей, наконечников копий и кинжалов. И их не роняли случайно. Почти все клинки были намеренно сломаны или согнуты перед тем, как попасть в воду. Археологи называют это «ритуальным убийством» предмета. Логика была такая: чтобы вещь попала в мир духов, её надо символически умертвить. Воин брал парадный меч, на который ушли месяцы работы кузнеца, ломал его и швырял в воду. И это было не расточительство, а скорее способ поговорить с богами.
В 1857 году у моста Баттерси вытащили бронзовый щит, который сегодня выставляет Британский музей. Он покрыт тончайшими узорами и красной эмалью, но слишком хрупкий для боя (фото 1). Его уже изначально делали специально, чтобы утопить. Там же, у Баттерси, находили и другие щиты, попроще, но тоже явно ритуальные.
Через одиннадцать лет после этого, в 1868 году, у моста Ватерлоо нашли рогатый бронзовый шлем, который тоже был церемониальным, а не боевым. Обе находки лежали у переправ, а это были места, где мир людей ближе всего соприкасался с речным божеством.
Кстати, рогатый шлем из Ватерлоо не единственный в своём роде. Похожий нашли в реке Тиме, но тамошний экземпляр сохранился хуже. Вообще, кельтские рогатые шлемы — это большая редкость, известно всего несколько штук на всю Европу. Но именно они, найденные в викторианскую эпоху и повлияли на все дальнейшее восприятие викингов — как на воинов в рогатых шлемах.
🔥10😈7👍3👏2
Некоторым страшно.
В 19 веке постепенно формировалось понимание фобий как специфических тревожных расстройств. В первой половине века фобии лишь изредка упоминались в медицинских учебниках и работах, имеющих отношение к зарождавшейся психиатрии. Например, несколько фобий перечислены в «Исследовании по поводу признаков безумия» (1830) Джона Коннолли. Коннолли описывает случай одного русского генерала, который настолько боялся зеркал, что императрица Екатерина Великая «всегда старалась назначать ему аудиенцию в зале без зеркал».
Первые полные собственно клинические описания того, что мы сейчас называем фобиями, сделал один из основоположников неврологии и психиатрии Карл Фридрих-Отто Вестфаль. В 1871 году Вестфаль описал случаи троих мужчин, которые боялись общественных мест. В Древней Греции самым популярным общественным местом считалась агора, или рыночная площадь, поэтому Вестфаль назвал эту разновидность страха агорафобией.
Примерно в то же время английский основоположник психиатрии Генри Модсли в третьем издании своего классического труда «Физиология и патология души» (1879) описал поразительный случай агорафобии. Примечательно, что именно он предложил называть каждую фобию по её источнику.
В медицинских текстах того времени встречаются описания таких фобий:
Боязнь животных. В медицинских трактатах упоминались «cat phobia», «rat phobia», «insect phobia» — страх перед кошками, крысами, насекомыми (в том числе пауками).
Страх перед болезнями. В первой половине 19 века люди сильно опасались чахотки (туберкулёза). Считалось, что её могут спровоцировать излишества в еде, сильные страсти, сидячий образ жизни.
Тафофобия — панический страх быть похороненным заживо.
Страхи, порождённые научно-техническим прогрессом. С появлением железных дорог возникала «железнодорожная истерия»: журналисты пугали, что скорость более 30 км/ч губительна для организма — лёгкие «лопнут», мозг не выдержит перегрузки. После изобретения телеграфа люди опасались жить рядом со столбами и проводами: ходили слухи, что они излучают «опасные токи», от которых можно облысеть, потерять рассудок или заболеть.
Гинекофобия (гинофобия) — навязчивый, иррациональный страх перед женщинами — рассматривалась как разновидность специфической социофобии.
К концу 19 века уже существовали целые истории болезней, в которых подробно описывались фобии.
В 1895 году Фрейд разделил фобии на две группы согласно источнику страха: 1) общие фобии и 2) специфичные фобии. Общие фобии представляют собой страх всего того, чего обычно боятся многие люди (смерти, ночи, змей, болезни и т. д.). Специфичные фобии представляют собой страх того, чего не придет в голову бояться нормальному человеку (следов, тротуаров, красного цвета и т. д.).
Так что викторианская эпоха стала поворотной: от понимания фобий как странных суеверий или «нервов» медицина пришла к попытке систематизировать их как реальные психические расстройства.
Картина — Луи-Леопольд Буайи, «33 эмоции».
В 19 веке постепенно формировалось понимание фобий как специфических тревожных расстройств. В первой половине века фобии лишь изредка упоминались в медицинских учебниках и работах, имеющих отношение к зарождавшейся психиатрии. Например, несколько фобий перечислены в «Исследовании по поводу признаков безумия» (1830) Джона Коннолли. Коннолли описывает случай одного русского генерала, который настолько боялся зеркал, что императрица Екатерина Великая «всегда старалась назначать ему аудиенцию в зале без зеркал».
Первые полные собственно клинические описания того, что мы сейчас называем фобиями, сделал один из основоположников неврологии и психиатрии Карл Фридрих-Отто Вестфаль. В 1871 году Вестфаль описал случаи троих мужчин, которые боялись общественных мест. В Древней Греции самым популярным общественным местом считалась агора, или рыночная площадь, поэтому Вестфаль назвал эту разновидность страха агорафобией.
Примерно в то же время английский основоположник психиатрии Генри Модсли в третьем издании своего классического труда «Физиология и патология души» (1879) описал поразительный случай агорафобии. Примечательно, что именно он предложил называть каждую фобию по её источнику.
В медицинских текстах того времени встречаются описания таких фобий:
Боязнь животных. В медицинских трактатах упоминались «cat phobia», «rat phobia», «insect phobia» — страх перед кошками, крысами, насекомыми (в том числе пауками).
Страх перед болезнями. В первой половине 19 века люди сильно опасались чахотки (туберкулёза). Считалось, что её могут спровоцировать излишества в еде, сильные страсти, сидячий образ жизни.
Тафофобия — панический страх быть похороненным заживо.
Страхи, порождённые научно-техническим прогрессом. С появлением железных дорог возникала «железнодорожная истерия»: журналисты пугали, что скорость более 30 км/ч губительна для организма — лёгкие «лопнут», мозг не выдержит перегрузки. После изобретения телеграфа люди опасались жить рядом со столбами и проводами: ходили слухи, что они излучают «опасные токи», от которых можно облысеть, потерять рассудок или заболеть.
Гинекофобия (гинофобия) — навязчивый, иррациональный страх перед женщинами — рассматривалась как разновидность специфической социофобии.
К концу 19 века уже существовали целые истории болезней, в которых подробно описывались фобии.
В 1895 году Фрейд разделил фобии на две группы согласно источнику страха: 1) общие фобии и 2) специфичные фобии. Общие фобии представляют собой страх всего того, чего обычно боятся многие люди (смерти, ночи, змей, болезни и т. д.). Специфичные фобии представляют собой страх того, чего не придет в голову бояться нормальному человеку (следов, тротуаров, красного цвета и т. д.).
Так что викторианская эпоха стала поворотной: от понимания фобий как странных суеверий или «нервов» медицина пришла к попытке систематизировать их как реальные психические расстройства.
Картина — Луи-Леопольд Буайи, «33 эмоции».
👍12👻10👏5❤2😁2