Велецкие тетради
2.17K subscribers
212 photos
19 videos
1 file
473 links
Канал о философии и прочей гуманитарщине

Обратная связь: [email protected]

Платная подписка:
https://t.iss.one/velnotes/1105
Download Telegram
Публикация ссылок-визиток с небольшими цитатами показала себя еще лучше, чем я ожидал.

Так что буду постить выдержки и из более ранних подзамочных текстов – благо за два с лишним года на платном аккаунте их скопилось сотни.
«...То есть мода постепенно приобретает содержание, хотя в момент своего появления она была просто формой. И, глядя на то, какую форму (моду и стиль) выбирает та или иная женщина, мужчина ассоциирует получившийся образ с набором ранее идеализированных черт.

Понаблюдайте в коллективах – люди месяцами работают бок о бок, но вдруг одна барышня меняет стиль одежды. И отношение к ней меняется. Но не потому, что раньше она носила скрывавший тело длинный плащ, а теперь пришла топлесс – нет, одежды на ней может быть ровно столько же или больше. Изменился образ – и коллега, вообще не обращавший на нее никакого внимания, вдруг может начать нарезать круги. А другой, который раньше терся около нее, вдруг перестает общаться. Человек-то вроде тот же, в чем же дело? На самом деле нет – не тот же, а изменившийся, поменявший содержание и
заявивший об этом новом содержании через новую систему знаков...».
«Вот тот же Гришковец пишет: «Если звонил Ваня – этот звонок сулил что-то приятное и не усложняющее жизнь». Но вот вопрос – откуда такая тяга к упрощению у обоих собеседников? Вот в том-то и соль: «Вани» обычно делят всех людей на тех, с кем «прикольно», и тех, кто «грузит», на «классных» и «напряжных». Вот что им нравится: собрать у себя побольше первых и поменьше вторых, потом оставить их («а чего, пусть у меня потусят, не жалко»), поехать к Сержику, затащить его друзей навернуть пельмешек, выменять у Альбертика кашне на портсигар, пошататься по городским крышам, без звонка заявиться к Жоржику («мы тут рядом шли, брат, сто лет не виделись, это Сержик!»), послать Жоржика за котлетками и потом до утра брататься и слушать винтажный винил с приятелем Альбертика, имени которого не только не запомнил, но и не спросил. Ай-на-нэ.

Это одна крайность. Но есть и обратная – отсутствие способности и желания как-либо открываться. Такой образ жизни по определению менее доступен для внешних взоров – но недавно прекрасный образчик был явлен миру в интервью некоего Юрия Ханона каналу «
Ещенепознер» – советую ознакомиться. Поначалу образ мыслей этого человека кажется притягательным, а потому не удивительно, что в комментариях зрители поют ему дифирамбы. Однако, если прислушаться к тому, что и как говорит Ханон, становится ясно, что герметичный способ существования – не столько результат внутренней независимости, сколько вынужденная самооборона...».
«Ловить левых на противоречиях – любимое занятие правых. Вот вы, мол, топите за миграцию, экологию, феминизм, лбгт и социализм, а смотрите что выходит, хаааа! Правые полагают, что тем самым они наносят левым чувствительные уколы, а те от них страшно страдают.

Например. Из-за пандемии темпы производства редко сократились, а потому всякий там углеродный след и выхлопы достигли минимальной отметки – но потепление никуда не делось, жара аномальная! А мы говорили, что климат меняется не из-за людей, а просто потому что меняется! Шах и мат, товарищи Тумберги! Что скажете?

Но эко-активисты ничего не отвечают – они продолжают топить за свою повестку в несколько раз агрессивнее. И все довольны – правые получили подтверждение собственной правоты, а левые просто взяли и продолжили борьбу за власть...».
«...с детства слышу разговоры о том, что если б Россия не была такой крупной, «жили бы мы как в Швейцарии». Пример со Швейцарией неудачен в принципе, поскольку эта тихая мирная горная страна на деле является самой милитаризированной в мире. Но заменим это высказывание на «жили бы мы как в Чехии». Да, конечно, будучи маленьким государством, можно жить как в Чехии. А можно как в Албании. Или в Бангладеше. Или на Гаити. Тут как повезет – как между собой договорятся старшие державы, в сферу интересов которых входит это маленькое государство. Чтобы не зависеть от их прихоти, чтобы решать свою судьбу самостоятельно, маленькими быть нельзя: занимаясь политикой, в лучшем случае будешь шастать по иностранным посольствам, в худшем – будешь помножен на ноль вместе со своим государством. Притом, последнее возможно при самых разных обстоятельствах – как при конфликте крупных игроков, так и при их полном согласии – «а давай их попилим!».

Вообще, самой решать свою судьбу – роскошь для любой нации – что во времена Демосфена, что сегодня. Мечтать о превращении большой страны в маленькую – все равно, что здоровому мечтать о переломе позвоночника: «пособия платят, коляску дают, работать не надо, парковка специальная, везде можно без очереди – кайф!». Действительно, кайф – до первого сломанного лифта, до первого желания свободно прогуляться пешком. До первого пожара, в конце концов».

Свежий текст: мысли, навеянные свидетельствами Авла Геллия и Плутарха о Демосфене.
«...Что нам сообщается выше?
1) В начале были бог и материя;
2) Материя вечна, но способна рождать;
3) Материя способна рождать сама из себя без посторонней помощи благодаря внутренней плодотворной силе;
4) Материя равн
о космическая природа и космос;
5) Материя неравн
о пустое пространство (космическое место);
6) Место объемлет всю природу (то есть всю материю);
7) Место способно рождать только при воздействии иной природы;
8) Место нерождено;
9) Материя – лоно для зачатия всех вещей.

Для лучшего понимания противоречивости этих пунктов «Асклепия», сократим их до четырех (кое-какие друг с другом согласуются, а потому мы их объединим):
I. Вначале были бог и материя.
II. Материя (не-пространство, космос, космическая природа) нерождена и способна рождать вещи из себя.
III. Место (пустое пространство космоса) нерождено и не способно рождать из себя.
IV. Материя – лоно для зачатия всех вещей.

Каждый пункт опровергает предыдущий. Если вначале были только бог и материя, никем не рожденные, но откуда тогда взялось пустое пространство, которое, оказывается, тоже нерождено? Если материя – это саморождающая природа, а место (пустое пространство) – восприемница иной природы (по-видимому, духа), то почему тогда лоном для вещей названа материя, а не место? Ситуация усугубляется присутствием еще двух первоначал – духа и умопостигаемого бога, информация о которых вносит в описанную картину еще больше сумятицы
...».
«...Будем честны: при прочих равных люди всегда предпочитают личную независимость – стадности. Ни один нормальный человек не останется в коммуналке, если появится возможность жить в отдельной квартире. Никто не станет жить с родителями, если можно съехать. Никто не сядет в трамвай, если может поехать на личном авто или такси. Но даже когда люди едут в транспорте, то не кучкуются, а стараются садиться на расстоянии друг от друга. Также никто не хочет работать в опен спэйсе, если есть возможность иметь отдельный кабинет и т.д. Разумеется, жизнь заставляет нас принудительно кооперироваться – но, опять же, при прочих равных мы выбираем высокую степень автономии с возможностью добровольной кооперации. Пусть мы социальные существа, но мы хотим сами выбирать, с кем, когда и сколько общаться.

Потому вздохи типа «раньше люди знали по имени каждого соседа, а теперь годами живут бок о бок и не знакомятся» может и справедливы по сути, но ошибочны по нравственному содержанию. Тут нужно не вздыхать, а радоваться – то есть фразу нужно переформулировать, лишив цокающего обертона: раньше люди вынуждены были знать всех соседей на именам, а теперь можно вообще не тратить время на тех, кто тебе нужен как еноту рояль.

Тем же, кому все-таки кажется милой идея тесного добрососедства с совместными празднованиями, предлагаю задаться несколькими вопросами:
1) Сколько людей из своего подъезда (дома, поселения – неважно) вы хотите пригласить на следующий день рожденья?
2) Ко скольки из них вы не против пойти на их праздники (то есть потратить на это вечерок)?
3) Сколько дней в году вы готовы потратить на такие мероприятия – свадьбы, похороны, рождения детей, госпраздники и прочее?
И если сумма всех ответов превысит число 3, я сильно удивлюсь. Скорее всего, ответ – 0...».
«Большинство его рассказов написаны примерно следующим образом: «Я зашел в дом, и мне стало страшно: не просто страшно, а ужасно страшно. А потом я почувствовал такой приступ страха, что стало не просто страшно, а ужас как страшно. Но этот ужасный страх был не просто ужасно страшным, а ужас как ужасно страшным – до тошноты, до отвращения, до омерзения. Будто на меня свалилась вся осклизлая мерзость зловонного гниения вселенского Хаоса. Из непролазной тьмы холодного, леденящего, зияющего в глубине глубин неизвестного нечто ко мне тянула щупальцы бездонная сила страха. Она довела меня до панического ужаса и демонического исступления. Я навсегда уходил в бездну страха. Было очень-очень-очень страшно».

Причина такого стиля написания крайне проста: самому Лавкрафту действительно было страшно – и он описывал свои ощущения от испытанного. Проблема в том, что искушенному читателю совсем не страшно – потому что настоящий ужас рождается неизвестностью. У него же все понятно наперед. Возьмем названия произведений: «Кошмар в Ред-Хуке», «Крылатая смерть», «Ужасы старого кладбища», «Ужас в музее», «Затаившийся Страх», «Сны ужаса и смерти». Спасибо тебе, Говард Филлипс, за спойлеры. Надо было написать и другие рассказы: «Убийца – сторож», «Зря мы доверились тетушке Мэри», «Вампир, побеждаемый Вениамином». Чтобы публика могла читать и знать, чем закончится – чтобы без нежданчиков.

А по мне так идеальное название для хоррора – это «Желтая колясочка».
Или «Просто улыбнись нам!».
Или «Яблоки с коричкой».
Или «Заходи, конечно!».
Или «Бабушкины гостинцы».
Или «Пасхальный братец»...».
По приглашению Романа Антоновского принял участие в нижегородском форуме «Русский культурный код XXI века», проходившем в Университете Минина и Пожарского.

Изначально планировалось мое участие в философской секции, но в итоге я записался в «Кино и театр».

Выступил с темой «Качественное русское искусство: против грубых нарративов». Говорил о том, что прямая пропаганда в искусстве не работает, а потому надо делать упор не на идеи, а на качество.

Как это уже не раз бывало, мое выступление было встречено «прохладно». Во мне, как обычно, увидели чуть ли не либерала, не понимающего всю глубину наших глубин. А вот публика, кажется, осталась довольна.

Хочу поблагодарить организаторов – в том числе за прекрасную экскурсию по центру Нижнего Новгорода. Рад был познакомиться со многими деятелями культуры, которых до этого долгое время читал и смотрел.

Ниже публикую аудиозапись выступления.

P.S. На фото мое лицо, когда я услышал, что чудовищный Дисней развратил миллионы русских душ.

#русскийкультурныйкод21
«Качественное русское искусство: против грубых нарративов»
Из «Маргиналии к Д. Андрееву»:

«...А вот пронзительные строки о работе в сталинских лагерях – где сначала говорится о каторжном труде, а потом (на контрасте) – о внутренней свободе, которую можно сохранить в любых условиях:

"Нет, не зодчим, дворцы
создающим под солнцем и ветром,
Купола и венцы
возводя в голубой окоём –
В недрах русской тюрьмы
я тружусь над таинственным метром
До рассветной каймы
в тусклооком окошке моем.

Дни скорбей и труда –
эти грузные, косные годы
Рухнут вниз, как обвал, –
уже вольные дали видны, –
Никогда, никогда
не впивал я столь дивной свободы,
Никогда не вдыхал всею грудью такой глубины!"

И вот мы окольным путем все же подходим к "Симфонии городского дня" – изначально я планировал писать только о ней, но отвлекся. Удивительное дело – это поэма (пусть и не очень большая по объему) с постоянно меняющимся размером. Но читается она на одном дыхании. В ней четыре части, соответствующие временам суток. Написанная в 1950-м году в тюрьме, она поразительно наглядно описывает обычный рабочий день в сталинском СССР. Андреев не ставит себе задачу изобразить советские реалии в черном свете, нет – многие описания даже могут показаться привлекательными, например (в части третьей, в "Вечерней идиллии"):

"Юркают по зеркалу вертлявые байдарки,
Яхты наклоняются, как ласточки легки...
Ластятся прохладою ласкающие парки,
Яркими настурциями рдеют цветники.

С гомоном и шутками толпясь у сатураторов,
Дружески отхлебывают пенистый оршад
Юноши с квадратными плечами гладиаторов,
Девушки хохочущие платьями шуршат".

Однако через всю поэму проходит единый мотив: противостояние беспомощной одинокой творческой души механическому чудищу, Человекобогу (то есть антиподу Богочеловека). Да, победить эту дьявольскую по замыслу и человеческую по содержанию машину одному человеку невозможно, но от нее можно бежать в иные миры в редкие ночные часы. Все остальное время душа, перемалываемая бесчеловечными жерновами, совершенно бессильна. Андреев неслучайно назвал поэму симфонией – это не комплимент, а указание на значение слова – речь о созвучии. Вдумаемся: человек от природы свободен – следовательно, если миллионы людей действуют в унисон, то они лишены воли: должен быть дирижер, который заставляет их играть свои партии синхронно. Речь не о конкретном диктаторе и даже не о партии – речь о поистине демонической силе, превращающей царство свободы в царство механики, подданными которого являются измельченные-измельчавшие люди:

"Тешатся масштабами. Веруют в размеры.
Радуются милостям, долдонят в барабан...
Это – нянчит отпрысков великая химера,
Это – их баюкает стальной Левиафан.

Прядают, соседствуют, несутся, возвращаются,
Мечутся, засасываясь в омут бытия,
Кружатся, вращаются, вращаются, вращаются
Утлые молекулы чудовищного Я".

Но, как уже было сказано, ночью богочеловеческому в человеке все же удается вырваться из жерновов государственной необходимости, несмотря на понимание, что на рассвете вновь придет Человекобог...».
«...К сожалению, "старопатриотизм" пережил скептиков – и в последние годы расцвел новыми красками. Теперь уже не знаешь, как их именовать – они нычне молоды как никогда. Пожалуй, лучше всего подходит слово "охранители". Не потому, что они что-то там реально охраняют, а потому, что думают, что охраняют. Беда в том, что все, что они берут под свою "защиту" – это понятия и явления XIX–XX (а то и XXI) веков, которые они натягивают на предшествующую историю. Конкретику охранители не любят – они всегда используют слова с плавающими значениями: традиционные ценности, цивилизационные коды, глубины народной души, "Россия – подножие престола Господня", мистическое тело народа, сакральность.

Сталкиваясь в публичном пространстве с охранителями, я всегда ощущаю себя человеком с другой планеты. Но вот только сейчас я понял,
что меня особенно в них раздражает – причина не только в идейных, но и в этико-эстетических разногласиях. Дело в том, эти люди без умолку болтают о самых возвышенных вещах с непостижимой для моего ума бесцеремонностью и безответственностью, с той самой напыщенностью, о которой писал Лабрюйер. Они нимало не заботятся о логичности своих высказываний, а тем более об их истинности – хотя, казалось бы, именно суждения о выспренном требуют от говорящего максимальной учтивости. Если совсем прямо, охранители не отвечают за базар. В них нет ни толики такта, ни грамма уважения к тому, что сами они (на словах) считают самым сокровенным. Ляпнуть что в голову взбредет, но при этом упрекать других в недостаточном трепете и благоговении перед предметом ляпанья – в этом все охранительство...».
«Заканчивать произведения суицидом – это, обыкновенно, свидетельство либо лени, либо беспомощности автора. "Как завершить рассказ о герое? – избавиться от него. Нет человека – нет проблемы". Увы, проблема есть – и это проблема того, что для столь отчаянного поступка у героя должны быть сверхмощные мотивации. Но и они никогда не могут быть достаточными – потому что в нашей культуре самоубийству не принято искать оправданий. Следовательно, для него нет логических обоснований по типу "после события X люди обычно принимают решение не жить". Это необязательный поступок. Следовательно, невозможно сделать логичное самоубийство по принципу "с N произошло это и это, а потому он с необходимостью самоликвидировался".

Я не говорю, что такой финал
всегда плох. Но обыкновенно он не продиктован ничем кроме желания автора 1) придать опусу лишнего драматизма и/или 2) сократить себе рабочий день.

Кстати, в чеховской "Чайке" тоже в конце самоубийство – и именно оно подпортило мне впечатление от пьесы (в целом замечательной). По мне так было бы лучше, если это действие герою (вновь – он уже пытался) не удалось. Открытый финал без суицида ничего бы не изменил и, к тому же, в большей степени соответствовал бы эстетике Антон Палыча. К тому же "Чайка" – это комедия, а самоубийство добавляет в нее ненужную трагедийность...».
«На самом деле люди редко анализируют морфемы. Ну вот, например, слово образование. Часто вы задумывались над тем, что речь идет о формировании образа? Вот не думаю. Или слово изменение. Слышится ли вам тут что-то родственное измене? Слова-то однокоренные (и с одной приставкой) – оба образованы от слова менять (которое, в свою очередь, образовано от мены). Но почему же мы не связываем образование с образом, а изменение – с изменой (по крайней мере, автоматически)? Да все просто: мы думаем о значении слов, а не об их звучании, а тем более не думаем об этимологии.

Возьмем еще несколько примеров. Вот мой любимый: понятие
долга известно всем нам в обоих своих значениях: нравственном и экономическом. Но разве когда мы слышим "каждый человек должен...", мы вспоминаем об экономике, вспоминаем о том, что у долга есть кредитор? Нет, не вспоминаем. Но представим себе, что пройдут тысячи лет, и харизматический хайдеггероподобный иностранный профессор будет рассуждать об удивительном русском слове долг – и станет втирать студентам, что мало перевести этот долг на свой язык – нужно еще и понять, вчувствоваться, вслушаться в логос народа, для которого нравственное и экономическое существовало в единстве... Но ведь все мы понимаем, что это будет спекуляция – и не более того...».
«Рылся в черновиках, нашел два стихотворения от 2015 года, которые никогда не публиковал.

С тех пор окромя "Маргиналии к Евтушенко" я стихов не писал. И не думаю, что когда-нибудь буду (хотя мало ли – потому назову их, на столичный манер, крайними). Девать их некуда – так что пусть будут.

Если стихи понравятся – значит я вынул их из черновиковой пыли не зря. Если нет – значит правильно я в свое время решил закончить с поэзией и переключиться на другие жанры.

<...>

Триптих

За неумением что-то сваять или нарисовать
Так, чтоб не ужаснулся самый лояльный критик,
Я положу заместо иконки во всюду носимую кладь
Лист бумаги, где напечатан нижеизложенный три́птих:

Слева в зеленом дамочка, трех абортиков мамочка,
На щечке милая ямочка, каждая щечка – яблочко,
В правой руке веревка, в левой руке – часы.
Во взгляде – вселенская драма, смешенье стыда и срама,
Фигура – без лишнего грамма, вокруг – неровная рама,
Над рамой с ошибками анаграмма
Буквами, подтекшими на манер слезы.

Справа лютый волчара, смахивающий на овчара,
С дотошностью HR-а и яростью янычара
Обгладывающий младенца в чепчике набекрень.
Тихо смеется младенец в коконе полотенец
В круге странных виденьиц, воображения пленниц,
И раны заживают как обмотанный заусенец,
Стягиваются как бальзаковская шагрень.

Над ними – камера-обскура: отображенная натура
Внутри нее темна и хму́ра, как предсказания авгу́ра,
Но можно в ней увидеть действо, точнее говоря – сюжет,
Пускай с визуальной мутью и неочевидной сутью –
Там женщина кормит грудью, сочащейся кровью-ртутью,
Волчонка, впервые дающего волю клыку-орудью,
Острому как табаско, прямому как рикошет.

В центре глаз без зрачка, рулетка без волчка,
Колокол без язычка, карета без облучка,
Танцующий без мозжечка, скрипачущий без смычка,
Вдобавок – ямщик без вожжей, богач без грошей,
Рикша без ноши, масон без ложи,
А также некто на меня похожий,
Перманентно падающий без толчка».
«"Духless"

"Духless" Сергея Минаева не принято хвалить. От романа всегда воротили нос как писатели, так и сильно одухотворенные читатели – это, мол, не литература.

На самом деле "Духless" – очень хорошая книга. Я прочел ее в 2007-м – и тогда, в атмосфере еще не умершего духа 90-х, озонированного гламуром нулевых, она была глотком свежего воздуха. Именно успех "Духless'а" во многом предвосхитил антилиберальные тренды в русской культуре XXI века.

"Это не искусство, а продукт буржуазной массовой культуры!" – да, и это хорошо. Я вообще люблю массовую культуру, тем более буржуазную (что бы это слово не значило)».
«...Кто вообще такие успешные люди? Исчерпывающее определение таково: это люди, которые добились успеха. Тавтология? – в общем, да. Однако человеческое сознание устроено так, что легко превращает явление в сущность. Почему этот конкретный человек является нашим начальником? Очевидно, потому что он обладает соответствующими качествами – его "начальственность" не есть стечение обстоятельств, это его сущность. Потому даже много лет спустя встретив бывшего руководителя, человек может сохранять к нему некоторый пиетет – это не столько вопрос привычки, сколько следствие восприятия бывшего начальника как "сущностного" начальника. Но. Быть начальником для человека N – это просто роль, а не его суть, не его "судьба".

На самом элементарном уровне такое смешение сущности и роли проявляется уже в восприятии родителей: редко кто способен осознать, что мама и папа перед тем, как стать таковыми, гораздо дольше не были ни мамой, ни папой. Они сначала люди, а потом уже родители – но ребенок никогда не знал их не-родителями, а потому отождествляет явление родительства с
природой этих конкретных людей.

Вследствие этого успешный человек, явленный миру уже в своей успешности, автоматически этим "миром" считается не просто достигшим успеха, но обладающим успешностью как
качеством. Происходит замечательная подмена: явление гипостазируется в сущность, а конструкция "успешный человек – это тот, кто добился успеха" подменяется конструкцией "тот, кто добился успеха, сделал это благодаря своей успешности". Успешность как следствие успеха полагается его причиной, успешность как модус (вторичное, акцидентальное свойство) превращается в атрибут (в субстанциональное свойство, то есть в то, что составляет его сущность).

Казалось бы, вся эта конструкция выглядит громоздко. На самом деле, она элементарна: тот, кто сильно озабочен тем, как стать успешным, видит успешных людей и воспринимает их случайный (потому что успех – дело случая) социальный статус как сущностное, личное качество. "Он успешен потому, что успешен по своей сути".

Пока такие выводы остаются на уровне теории, их можно назвать проявлением мифологического мышления. Но в тот момент, когда человек пытается подражать чужой успешности, его усилия уже являются проявлением мышления
магического...».
«89

Россия и Испания.
Россию как минимум с 1853 года выгоняли из европейской семьи народов. Реакцией на эту циничную политику и стала "Русская идея" в том виде, в котором она дожила до сего дня – с истеричным и притворным антиевропеизмом, бессодержательной претензией на духовность и отрицанием некоторых объективных благ вроде научной рациональности, демократических институтов и рыночной экономики (по принципу "назло кондуктору пойду пешком").

Но именно в силу претензии на исключительность у нас не хотят видеть одного государства-побратима. Эта страна также нередко выписывалась из числа европейских, а ее культурное наследие если не игнорировалось, то принижалось. Речь об Испании.

Интересно, что Россию и Испанию впервые аттестовал в качестве
"полуевропейских" стран, "связанных с Востоком", один конкретный автор – омерзительный французский пропагандист Астольф де Кюстин (см. маргиналию к нему).

Причины того, что Испании мешают стать первосортной европейской державой (ее влияние на европейские дела весьма скромно) совершенно понятны: потенциально она новая сверхдержава, способная сбить Южную и Латинскую Америку в трансатлантический военно-политический блок».
«*...Знание о том, что судьба переменчива, мир хаотичен, а люди глупы, заставляет поэта напоминать себе и другим об умеренности и стойкости – качествах, благодаря которым внешний беспорядок компенсируется внутренней упорядоченностью. Добавьте к этому веселость – и получите рецепт выживания и жизнелюбия по-архилоховски.

Поскольку у нас не работа об Архилохе, а вольные заметки на полях его стихов, эту самую веселость мы обойдем стороной. Равно как и его трикстерство – в частности, беззастенчивое признание в бегстве с поля боя, кое возбуждало к нему ненависть на протяжении долгих веков. Для меня в Архилохе притягательно все: широта и глубина его натуры, способность совмещать в себе противоположные качества, холодно-ироничное отношение к миру, а также невозможная для предшествовавших веков (с их фиксацией на славе и чести)
внутренняя свобода (в том числе свобода показывать себя миру с неприглядной стороны). Показательно, что некоторые мотивы его лирики нашли продолжение не только у жившего вскоре после него Феогнида, но и спустя более чем тысячу лет – так, у Паллада (IV-V нашей эры), одного из последних носителей языческой культуры и свидетеле физического ее уничтожения, читаем:

"Всем суждено умереть. И никто предсказать не сумеет,
Даже на завтрашний день, будет ли жив человек.
Ясно все это познав, человек, веселись беззаботно,
Бромия крепко держа – смерти забвенье – в руках;
И наслаждайся любовью при жизни своей однодневной,
Все остальное отдав на попеченье Судьбы".

Ну чем не Архилох? Он самый, только немного усиленный Эпикуром. Так что наш герой не только сформировал широту античной души, но и пережил античное "тело": когда оно было уже мертво (точнее, убито и подвергнуто надругательствам), последние люди погибшего мира продолжали мыслить и чувствовать в его стиле...».

——

«К Архилоху» будет открывающим текстом третьего тома «Маргиналий». Способы предзаказа трехтомника изложены здесь.

* В нижеследующий тизер закралась опечатка, которую, увы, уже не поправить: следует читать «архаический» вместо «архаичный».
«...Раздавать диагнозы историческим фигурам – дело ненадежное – хотя бы потому, что психологическая терминология постоянно меняется. Но, не входя в ненужные тонкости, об Августине можно смело сказать, что он был тяжелым невротиком. Болезненная рефлексия, навязчивые негативные мысли, нетерпимость к себе и окружающим, низкая самооценка, перфекционизм – все это неотъемлемые черты невротизма. <...>

Невротиков отличает тотальная зацикленность на себе. Самое ничтожное событие раздувается до космических масштабов ("я воровал груши воровал воровал я я я я я") – и в каждом акте самоумаления неразрывно слиты мазохизм и нарциссизм. В основе этого единства лежит отсутствие того, что психолог Кристин Нефф называла "общностью с человечеством". Под этой общностью она имела ввиду то, что все мы люди, а потому совершаем ошибки – и это не повод превращать каждую из них во вселенскую драму. Если взять ситуацию с грушами, то если бы Августин ощущал "общность с человечеством", то оценивал бы (если бы вообще оценивал) свои "преступления" примерно так: "Все молодые люди подвержены страстям – на то она и молодость. В юности каждый человек хочет проявить себя, а потому нередко видит в воровстве форму инициации. Я тоже прошел через это – потому что я такой же человек как и все. Но вором не стал, как и большинство тех, с кем я тогда водился, как и вообще большинство людей – как что я из большинства".

Невротик мыслит иначе – он не из большинства, он вообще несоизмерим с другими, у него уникальный внутренний мир. Невротик отчуждает себя от других именно в силу того, что этих других он
не видит и видеть не хочет, ведь в его жизни есть только один значимый человек – он сам. Следовательно, с другими людьми незачем и не о чем говорить. А отсюда новая конструкция – "я не от мира сего".

Любить других, уважать других, принимать других, извинять других – все это почти невозможно для сфокусированного на себе и высокомерного (по отношению к этим другим) невротика. Удобная позиция: не нужно учиться общаться, не нужно учиться прощать, не нужно учиться благожелательности и великодушию – "тьфу на них, всех в ад" (в случае Августина буквально: напомню, что согласно его воззрениям ни один человек не заслуживает рая – даже младенец). Вот и компенсация проблем с самооценкой: над ничтожным, жалким, убогим человечеством возвышается исполненный сознания своей уникальности, изолированный от мира, сфокусированный на своих внутренних состояниях невротик. <...> "Белопальтовость" – исчерпывающая характеристика невротической конструкции, сочетающей низкую самооценку с высоким самомнением.
..».
«...Что же (если не человек) является действительно высшей ценностью современных людей – если не всех, то, по крайней мере, тех, кто определяет ценности? Культура. Вот несколько примеров. Когда запрещенные в РФ талибы на рубеже веков стали взрывать какие-то буддистские памятники, это вызвало бурю возмущения "международного сообщества". То, что до этого они активно нарушали права миллионов людей, никого не волновало – потому что памятники куда важнее людей, если эти люди живут в Афганистане.

Другой пример. В середине нулевых чуть не главной проблемой питерской интеллигенции была угроза строительства "Охта-центра": Газпром хотел построить здание высотой в несколько сотен метров неподалеку от центра города. Вой стоял такой, что можно было подумать, что Газпром решил снести Эрмитаж. Тут дело не в том, уместен бы был "Охта-центр" или нет – а в том, что проблеме был придан совершенно баснословный масштаб. Посмотрим на вопрос взглядом из космоса: в период, когда в стране уже были большие проблемы с правами человека, интеллигенция пришла в неистовство оттого, что новое здание испортит вид на центр города, что нарушится цельность композиции городских памятников. Вид! Композиция! Понимаете, какой ужас? К слову, я отнюдь не был сторонником этого строительства – но великой трагедии в нем тоже не видел.

Возьмем другую ситуацию, также связанную с архитектурой – возможно, здесь я навлеку на себя читательский гнев. Речь о "сохранении исторических памятников". Я понимаю, что когда речь идет о настоящих памятниках, их нужно реставрировать до победного конца. Но порой градозащитники устраивают истерики по поводу таких объектов, которые не интересны вообще никому – даже им самим. Например, город принимает решение снести дом пятого зятя четвертой дочери купца третьей гильдии. Дом уже полуразрушен – и ничего особенно ценного не представлял собой даже тогда, когда был построен, да и находится он в нигде – и никто не ходил даже сфоткаться на его фоне. Но когда становится очевидным, что реставрировать его дороже, чем снести, поднимается паника – мол, без этих руин мы обречены на погибель в бескультурье и забвении исторической памяти. <...>

Ну и самое главное. Как мы вообще оцениваем народы, цивилизации, исторические периоды, властителей и прочее? Интересно ли нам то, какие суды были в Древнем Шумере? А важно ли для нас, какие социальные гарантии имелись в эпоху Возрождения? А то, как работали правоохранительные органы в эпоху династии Мин? Давайте скажем честно: всем плевать на права и свободы человека – мы оцениваем прошлое только по культурным достижениям. Быть может, в империи Чингисхана правовое положение простонародья было куда лучшим, чем в эпоху Капетингов во Франции. Я вот не знаю – но какая разница, если у первых ничего не было, а у вторых была готика? Скажем совсем честно: убери из истории многих цивилизаций три-четыре памятника культуры, и они потеряют все свое обаяние – и станут для нас не более интересными, чем какие-нибудь аборигены Туамоту.

Человек – высшая ценность? В сравнении даже с одной только архитектурой – ни разу <...>».

Лонгрид в двух частях: 1, 2.