…сегодня день рождения Эрнста Тельмана

Обломов - III

детство

«И в доме воцарилась мертвая тишина. Наступил час всеобщего послеобеденного сна. (...) Это был какой-то всепоглощающий, ничем непобедимый сон, истинное подобие смерти. Все мертво, только из всех углов несется разнообразное храпенье на все тоны и лады. (...) Он с няней после обеда опять выходил на воздух. Но и няня, несмотря на всю строгость наказов барыни и на свою собственную волю, не могла противиться обаянию сна. Она тоже заражалась этой господствовавшей в Обломовке повальной болезнью.»

Детство и юность Ильи Ильича очень важны для Гончарова, чтобы показать нам истоки «обломовщины», которая с годами переборола детскую живость и любознательность и дотянулась сонными лапами до самого сердца Ильи Ильича. И даже удаленность от Обломовки не спасла от ее чар, зато помешала эти чары разрушить: в своих мыслях и мечтаниях Илья Ильич будто мельничный ослик ходит по кругу, а жернова воспоминаний о недостижимом счастья детства перемалывают время его жизни. К этим жерновам он прикован прочной оглоблей, палкой о двух концах; с одной ее стороны – страх перед реальной жизнью за окнами его квартиры, за пределами дивана; с другой – страх встречи с реальной Обломовкой. Он все собирается и собирается туда, строит планы, рисует чертежи. Но в глубине своего сердца он знает, что никогда туда не вернется, потому что той Обломовки, которую он помнит и любит, давным давно нет. А раз ее нет, то и мечты нет, и жить незачем.

«А он с нетерпением дожидался этого мгновения, с которым начиналась его самостоятельная жизнь. Он был как будто один в целом мире; он на цыпочках убегал от няни; осматривал всех, кто где спит; остановится и осмотрит пристально, как кто очнется, плюнет и промычит что-то во сне; потом с замирающим сердцем взбегал на галерею, обегал по скрипучим доскам кругом, лазил на голубятню, забирался в глушь сада, слушал, как жужжит жук, и далеко следил глазами его полет в воздухе; прислушивался, как кто-то все стрекочет в траве, искал и ловил нарушителей этой тишины; поймает стрекозу, оторвет ей крылья и смотрит, что из нее будет, или проткнет сквозь нее соломинку и следит, как она летает с этим прибавлением; с наслаждением, боясь дохнуть, наблюдает за пауком, как он сосет кровь пойманной мухи, как бедная жертва бьется и жужжит у него в лапах. Ребенок кончит тем, что убьет и жертву и мучителя. Потом он заберется в канаву, роется, отыскивает какие-то корешки, очищает от коры и ест всласть, предпочитая яблокам и варенью, которые дает маменька.»

Всему, что Илья Ильич пережил в детстве, к каждому его впечатлению Гончаров проведет параллель в настоящем. В роли обескрыленной стрекозы окажется Ольга, когда, в слезах читая отступническое письмо Обломова, она обнаружит, что он сам наблюдает за ней из кустов аллеи и упивается ее слезами. Штольц будет брезгливо дивиться тому, с какой жадностью его друг поглощает незамысловатую, жирную и грубую еду и кислое трактирное вино, поданные Агафьей к обеду за неимением денег на изыски. А темным деревенским оврагом, пугавшим Илюшу в детстве до обморока, станет место его службы, откуда он сбежит при первой же незначительной трудности. Прятаться от трудностей, избегать любых усилий, и всего, что у других зовется делом – вот истинное наследие Обломовых.

Родители, скрепя сердце, отдают Илюшу в частный пансион к отцу Штольца. Дети там и учатся, и живут. Каждый раз, отправляя сына после выходных и праздников обратно в школу, мать снабжает его пирогами, сладостями и соленьями. Добрый ребенок так же щедро делит припасы с товарищами по учебе. Но бывает, что мать не в силах расстаться с ребенком и придумывает поводы, чтобы оставить его дома: то лоб горяч, то вид усталый. И тогда в пансион вместо Илюши едет записка, что он, мол, задержится до среды. А где среда, там и пятница, а где пятница, там уж и понедельник. И длятся эти Илюшины внеплановые каникулы порой по две недели. Спустя двадцать лет, уже в Петербурге, Илья Ильич, служит в присутствии под началом строгого чиновника и теряет какую-то бумагу. Дело стопорится, бумагу необходимо отыскать или организовать ее копию.

Другой бы и не заметил такой запинки: подшустрил бы, метнулся кабанчиком, на крайний случай повинился бы перед начальством, и все пошло бы дальше своим чередом. Но то – другой, другой! Не тот Большой Другой, про которого нам твердили Фрейд и Лакан. А тот Совсем Другой, о котором мы все узнали уже в седьмой главе, вместе с Захаром выслушав гневную проповедь:

« – Что такое другой? – продолжал Обломов. – Другой есть такой человек, который сам себе сапоги чистит, одевается сам, хоть иногда и барином смотрит, да врет, он и не знает, что такое прислуга; послать некого – сам сбегает за чем нужно; и дрова в печке сам помешает, иногда и пыль оботрет...

– Из немцев много этаких, – угрюмо сказал Захар.

– То-то же! А я? Как ты думаешь, я "другой"?

– Вы совсем другой! – жалобно сказал Захар, все не понимавший, что хочет сказать барин. – Бог знает, что это напустило такое на вас...

– Я совсем другой – а? Погоди, ты посмотри, что ты говоришь! Ты разбери-ка, как "другой"-то живет? "Другой" работает без устали, бегает, суетится, – продолжал Обломов, – не поработает, так и не поест. "Другой" кланяется, "другой" просит, унижается... А я? Ну-ка, реши: как ты думаешь, "другой" я – а?

– Да полно вам, батюшка, томить-то меня жалкими словами! – умолял Захар. – Ах ты, господи!

– Я "другой"! Да разве я мечусь, разве работаю? Мало ем, что ли? Худощав или жалок на вид? Разве недостает мне чего-нибудь? Кажется, подать, сделать – есть кому! Я ни разу не натянул себе чулок на ноги, как живу, слава богу! Стану ли я беспокоиться? Из чего мне? И кому я это говорю? Не ты ли с детства ходил за мной? Ты все это знаешь, видел, что я воспитан нежно, что я ни холода, ни голода никогда не терпел, нужды не знал, хлеба себе не зарабатывал и вообще черным делом не занимался. Так как же это у тебя достало духу равнять меня с другими? Разве у меня такое здоровье, как у этих "других"? Разве я могу все это делать и перенести?»

Кто же внушил Илье Ильичу мысль о такой его исключительности, кто обучил его этой беспомощности, возведенной в принцип жизни?
Все та же «небесная Обломовка», конечно. Но, мне кажется, дело не только в ней.
Я уже сравнивала Илью Обломова с Евгением Онегиным. А теперь хочу вспомнить другого героя Пушкина – такого же чистого сердцем, как Илья, такого же единственного сына немолодых родителей, по его же собственному определению – недоросля со счастливым вольным детством, не обремененным науками и дисциплиной.
У Андрея Петровича и Авдотьи Васильевны Гриневых «было девять человек детей». Восемь из них умерли еще в младенчества, выжил только Петруша, который, как мы помним, еще до своего рождения был записан в Семеновский полк сержантом. Но отец, поглядев на семнадцатилетнего балбеса, решает, что служба в столице ему только навредит и потому отправляет сына в противоположную сторону:

- Был бы гвардии он завтра ж капитан.
- Того не надобно; пусть в армии послужит.
- Изрядно сказано! пускай его потужит...

Знай Андрей Петрович наперед, сколько придется потужить его единственному и горячо любимому Петруше в Оренбургском краю, наверное, согласился бы на все столичные приключения. Так, наверное, и родители Ильи Ильича оставили бы сына дома, в родной Обломовке, если б предвидели его диван на Гороховой. На диване-то лежать и дома можно, еще и с видом на сад – приятней да и дешевле уж точно. Стал бы Илья Ильич уездным судьей – место почетное, нехлопотное, почетное. Кто внушил старшим Обломовым мысль отправить ненаглядное взлелеянное дитятко в пекло столичных сует? Или сами они, как отец Гринева, решили, что сыну пора взрослеть и закаляться холодом жизни?
Но у Пушкина жизнь Гринева это роман-воспитание о превращении мальчика в мужчину. И Гончарову незачем повторять этот сюжет. Он пишет роман о невзрослении, историю имаго, окуклившейся личинки, застывшей в своем развитии, замершей в теплой смоле березовых рощ Обломовки.

И вот тут я подумала – а почему Илья Ильич единственный ребенок? Судя по всему сиротеет он довольно рано – в возрасте 25 лет примерно. Возможно, он, как и Петруша Гринев, был поздним и единственным выжившим ребенком у своих родителей, вот почему каждая разлука с ним для матери была так мучительна. И именно этой безоглядной, все принимающей и всепрощающей любви нужно Илье. Только ее он взыскует. Ее он требует от Захара, ее ждет и выпрашивает у Ольги, за нее так ценит своего друга Штольца. Но по-настоящему находит такую любовь, только встретив кроткую Агафью Матвеевну – воплощение небесной Обломовки на Выборгской стороне. Может, именно ради одной этой встречи ему и стоило уехать из отчего дома.

Древнегреческое

Санька резвится…

Дмитрий Мельников

«Любовь и Запад». Дени де Ружмон

Дени де Ружмон является одним из тех представителей западной интеллектуальной мысли XX века, кто долгое время был неизвестен в русскоязычной культурной среде, что являлось большим для нас упущением в контексте осмысления травматических зон европейской цивилизации, проявленных в самых различных сферах. Швейцарский мыслитель, очень тонко чувствующий болезненное состояние западной цивилизации, просматривает ментальную деформацию человека в современную ему эпоху, где все больше подавлялось проявление суверенной личности – особенно актуально в условиях двух мировых войн и установления тоталитарных государственных моделей. Кризис затронул буквально все сферы жизни, проявился в «культуре количества, поэзии бегства, одержимости культуры националистическими страстями» – «все то, что стремится разрушить личность». Но самым неоспоримым проявлением заката Запада (по аналогии со знаменитым трудом Освальда Шпенглера) становится современный кризис брака, эроса в широком смысле слова, что находит активное воплощение как в явлениях массовой культуры (Голливудский кинематограф), так и в европейской литературе – что бы мы ни взяли с полки последних XIX и XX столетий («Анну Каренину» Толстого, «Госпожу Бовари» Флобера, «Красное и Черное» Стендаля), везде мы найдем примеры деструктивных любовных отношений. Редко в каких случаях авторы прославляют крепкие брачные связи, ибо в них нет той захватывающей «любви-страсти», которой привык восполнять свои чувственные потенции европейский читатель. Крайним признаком вырождения современных отношений автор считает буржуазный брак, где человек чувствует недостаток столь положенного для него свежего воздуха, от чего исходит проблематика, например, актуальных для поздней редакции книги (семидесятые годы) фильмов новой французской волны (самые яркие примеры – «Любовь после полудня» Эрика Ромера, «Презрение» Жан-Люка Годара).

...

(Автор – Николаев Никита)

https://telegra.ph/Lyubov-i-Zapad-Deni-de-Ruzhmon-04-18

Конец великой карьеры

…люди будущего

Перевод небольшого фрагмента из романа Леона Блуа "Бедная женщина", в котором он описывает устами одного из героев свой апокалиптический и живой идеал Средних веков. Кто как ни Блуа, тот самый Маршенуар из конца отрывка, лучше всех поведает нам, чем было на самом деле Средневековье.

https://telegra.ph/CHto-takoe-Srednevekove-11-11

Китай объявил постепенный отказ от действующих наукометрических принципов, основанных на рейтингах журналов, импакт-факторах, количестве научных статей, индексе Хирша и т.д. , пишет журнал Nature.
Как тут ни вспомнить про наши программы "Приоритет", 5-100 и др, где едва ли не основным критерием продуктивности вузов значится количество научных статей.

27 марта Национальная научная библиотека Китайской академии наук (КАН) объявила, что больше не будет обновлять или публиковать свой рейтинг научных журналов — систему, которая определяла оценку научных исследований в Китае на протяжении 22 лет.

Первоначально рейтинг был призван помочь исследователям выявлять влиятельные журналы. Однако со временем он стал регулярно использоваться при принятии решений о найме, продвижении по службе и финансировании, причем журнал, в котором была опубликована статья, зачастую имел большее значение, чем содержание самой статьи.

Этот отход от метрик, основанных на научных журналах, приветствуется. На протяжении десятилетий китайские университеты и исследователи оценивались по месту публикации, а не по вкладу в науку. Прекращение рейтинга Китайской академии наук свидетельствует о том, что эра опоры на единый стандартизированный критерий оценки научных журналов, возможно, подходит к концу.

Задача сейчас состоит в том, чтобы создать нечто лучшее: системы оценки, которые бы определяли реальный вклад исследований, а не только место их публикации.

Продолжающаяся в Китае реформа «Преодоление пяти основных критериев» — общенациональная инициатива по отказу от чрезмерной опоры на результаты экзаменов, престижные программы, дипломы, количество публикаций и научные звания в ущерб реальному вкладу — указывает в этом направлении. Решение Китайской академии наук является важным шагом, но настоящая работа только начинается.

Андрей Ринчино, математик

По вчерашнему стриму про Боню (pro bono). Наши технари обратили внимание на беспрецедентное нашествие ботов в комменты на вчерашнем стриме. Анализ аккаунтов подтвердил, что это именно боты. Основная тема, которую они форсили, такая: вы скатились на обсуждение личности, а надо обсуждать Правду Которую Она Сказала.

У меня острое ощущение дежавю. Примерно так же работали алгоритмы и большие ботофермы в ряде других известных мне случаев в прошлые годы. И я помню, что это были за случаи. Основной вывод: блогерку поюзали втёмную, это далеко не первое её дефиле по политической теме (есть подборка ссылок), но предыдущие и близко так не форсились алгоритмами и фермами. То есть мы имеем дело не с естественным всплеском эмоций трудящихся, а с режиссируемым процессом, на который отведены немалые ресурсы крупных платформ, причём по преимуществу не-отечественных.

Отсюда тезис: обсуждать "правду-матку" от Бони "по существу" — значит быть участником чужой когнитивной операции, и все, кто в это вписались, должны ясно отдавать себе в этом отчёт. С блогерки спрос невелик, но я хотел бы спросить у группы поддержки: нравится ли вам ощущать механический манипулятор в собственном проктосе.

Надо ли обсуждать наши внутриполитические проблемы? Конечно надо, и там есть что обсуждать. Но прежде надо провести гигиеническую операцию вывода тех, кто с манипулятором, за пределы круга обсуждающих.

* * *
«Круг Георге» был довольно герметичной организацией, попасть в которую можно было только по специальному приглашению. Обычно сам Георге находил новое имя в литературных журналах, или его ближайшие соратники знакомились с кем-то и приводили этих людей на аудиенцию к Мастеру. Чтение вслух стихов, обычно это были стихи Гёльдерлина или самого Георге, было одним из обязательных элементов собеседования.
Представители «Круга» жили в разных городах и в разных странах, и журнал «Листки искусства» играл роль общей площадки, на которой можно было высказать свое мнение и услышать других. Мнение и авторитет самого Георге были неоспоримы. Он был единственным и незаменимым голосом, точнее сказать, — дирижером всей этой торжественной Оратории. На первых порах представители «Круга» набирались из авторов и читателей «Листков искусства», и это были молодые поэты, публиковавшие там свои первые произведения. Примечательно, что из рядов «Круга» не вышло ни одного поэта с мировым именем, кроме самого Георге. А ведь в орбите этого круга были такие поэты как Гуго фон Гофмансталь и Райнер Мария Рильке. Но «Круг», организованный по принципам, подсмотренным у Малларме, мог иметь только одного Великого поэта. Именно поэтому развитие всего этого сообщества пошло по совсем другому пути.
Чтобы сохраниться как объединение схожих по интересам и духу людей, требовалось найти общие для всех культурные символы, поддержанные авторитетом Мастера и бесспорные для каждого представителя сообщества. И такие символы были найдены. Первым в этом ряду стоит Фридрих Гёльдерлин. Поначалу для Георге и поэтов его круга это была малоизвестная, загадочная фигура. Но яркий поэтический талант молодого романтика, его мечта соединить поэзию с философией, его восхищение Элладой («И написано у нас на стягах: / Наша вечная любовь — Эллада», — С. Георге) и его драматичная судьба — все это оказалось близко и созвучно немецким символистам рубежа веков.
В 1902 году Георге и Вольфскель издают очередной том антологии «Немецкая поэзия», где были опубликованы два десятка стихотворений Гёльдерлина. Последующие публикации в «Листках искусства» привлекли еще больше внимания к этому полузабытому поэту. Но настоящее открытие Гёльдерлина произошло когда друг Карла Вольфскеля, молодой исследователь Фридрих Хеллинграт обнаружил неизвестные ранее гёльдерлиновские рукописи переводов из Пиндара. Эти материалы были сразу же опубликованы в «Листках искусства». Открытие Хеллинграта перевернуло представление современников о Гёльдерлине и его месте в немецкой поэзии. Незыблимый прежде трон великого Гёте пошатнулся. С легкой руки Георге и его соратников в среде студенческой молодежи тех лет пламенный, воздушный и «греческий» Гёльдерлин потеснил своего монументального собрата. Это вызымело и культурные последствия. Известно, что Райнер Мария Рильке, автор «Дуинских элегий», написанных гёльдерлиновским размером, посещал лекции Хеллинграта. Волна увлечения Гёльдерлином докатилась и до католических кругов. В 1939 году немецкий католический философ и богослов итальянского происхождения Романо Гвардини опубликовал свой труд «Гёльдерлин. Картина мира и боговдохновенность».
Второй вехой и важной фигурой в формировании «Круга Георге» оказался греческий философ Платон.

Андрей Бронников заканчивает предисловие к поэзии С.Георге в переводах В.Б.Микушевича

С днём рождения, Ильич!

Он был прежде всего великий революционер. Он не только вождь, но и воплощение русской революции. Воистину, он был воплощенной стихией революции, медиумом революционного гения. В нем жила эта стихия со всеми ее качествами, увлекательными и отталкивающими, творческими и разрушительными. Как стихия, он был по ту сторону добра и зла. Его хотят судить современники; напрасно: его по плечу судить только истории…

Но мало того, что он был великий исторический деятель и великий революционер. Он может быть назван посмертно величайшим выразителем русской стихии в ее основных чертах. Он был, несомненно, русским с головы до ног. И самый облик его — причудливая смесь Сократа с чуть косоватыми глазами и характерными скулами монгола — подлинно русский, «евразийский». Много таких лиц на Руси в настоящем, именно «евразийском» русском народе: — «Ильич»…

Николай Устрялов

#ленин