И тень к причалу подходила,
и день пречахло убывал,
обломком сизого кадила
тонуло в фимиаме солнце,
а море золотом и пеной
сверкало, как шампань Клико;
приятно даже и легко
без декаданса и без тлена.

Всех с Пасхой, дорогие

Не понижай веру до атрибута,
это не чилл и это не круто.
Будь православным, ешь куличи,
быть православным – вот кул и чилл.

«Уроки русского»

Что есть после выпуска «филолог»
учитель русского котлета по-пожарски
в сухариках из текста и наколок
«нам индоевропеец брат и праславяне братцы»
куда ты после выпуска пойдёшь
в библиотеку брат или в библиотеку
такой своеобразный книжный ёж
тебя раскрыть возможно кинув в реку
вот я пойду преподавать в село
и буду трахать восьмиклассниц
матрас кровать каркас зело
скрипят под весом восьмизадниц
сменяться каждый год восьмые будут
им будут говорить Толстой не так и плох
но им тут не лафа ебут тут
заходит виноград выходит курага дай Бог
девятиклассник ты пацан агоний
на девок не взглянёшь без мокрых глаз
ты хочешь романтик не боли
так обгони меня иди в четвёртый класс
мы в сатаниновском экстазе упиваясь
оргиизуем под «Будильник» Крида
свечей дурман и пота завесь
отличная среда для передачи СПИДа
я постарею на меня забьют альтухи
придётся брать моё по праву силой
не зря язык филологу бицуха
ох лишь бы ты мышца не подкосила
пока я буду некросифилисный куни
сочнейшей эмо кор девчонке оформлять
это не творог под залупой это сулугуни
я стар и дряхл прошу меня понять
теперь я это осознал и это точно
учить детей призвание моё
ОГЭ ЕГЭ ЗППП всё в точку
и в топку паровоза из хуёв
мой поршень будет вдавливать в подушки
юнейших дам из деревень и сёл
филолог юноша филолог парень душка
филолог парень кончил. Всё.

«Л. А. Будда»

Лабубу мамочка – лабумамочка,
сидев у помойки, плакала.
Лабупапочки фото в рамочке,
ленточка в уголочке,
знойный день высыпает нá голову
пепел и уголёчки;
помойка веет теплом,
тепло как продукт распада,
глотай полужидкий тефлон,
пока мухи танцуют ламбаду.
У лабусемейки горе,
горе высшего сорта,
на помойках тихие зори,
подходит для лабуборта,
соскрести лабубёнка вешалкой,
по кускам лабуплод доставать,
ты родился бы лабубубешеный
и сгубил бы бедную мать.
Любимый, я нас подвела,
прости, я так больше не буду,
из помойного лабуугла –
Лабубý. Лaбу-лáбу лабýбу…

«Интегральские Постпельмени»

Брекоткин Брекоткин? Брекоткин.
Тёща-тёща.
брякает и шипит коробка на комоде.
Больше порцию, навалите пельменей больше!
Я это жру пятый рас. Рас пятый, вроде.
Пой, пой, нарезайте, струны,
пальцы нарезайте, плодите гомон,
следующий выпуск, дос пельмено уно,
синий платок, синюшная тёща
глядит мне в душу тупым сомом.
Вся страна слеплена из одного теста,
все мы наполнены одним мясом,
грудь камней и лёгкие из асбеста,
садись у телека, давай точить лясы,
отцы с таким фоном кладут матерям на ляхи
потные руки, сложенные жестом «фига»
продукт в кипяток, прозвенела о плитку бляха,
бабка в углу закричала «ИИИИИИИИГОРЬ».
В каждой квартире завянет жалко
обиженный миром сухой гладиолус,
народ смеётся, у страны встал смех,
но резко сел голос.

Летний день в пустой квартире

«Напяливай свои самбы
и утанцовывай отсюда!»
Всё это сам бы
я б не сказал ни за что.
Пробивая железо штор,
летний вечер заходит в гости,
и от скромности, не от злости
краснеет на блюдце клубника.
К окну потянулся фикус,
хочет свободы тоже,
бордюр показал прохожим
свой расшатавшийся прикус.
Мысли сбежали стаей,
пустая лежит голова,
квартира тоже пустая,
я для неё маловат.
Растворись, как морская пена,
дверь на замок, на засов,
высокие белые стены,
нервные тики часов.

«Чёлка»

Только проснулся, свет режет глаз
ассиметрично, но чётко,
на солнце грозным пятном разожглась
гитлеровская чёлка.
Я кинул* взглядом в светлую комнату,
крикнул заглавной литерой,
у ковра, у стола, у стакана с водой
чёлка точь-в-точь, как у Гитлера.
Я метнул*ся во двор, споткнулся о кошку,
мурчащую Моцарта трактором,
пригляделся поближе, кошкой была
огромная чёлка диктатора.
На прохожем на каждом куском изразца
очертания вьются чёлочки;
я взглянул в отражение, вместо лица –
чёрные усики щёточкой.

Корона могильных крестов
и венок одуванчиков
подошли бы твоей голове
и бледному лбу,
покрытому лёгкой испариной.
Я тебе снова лгу,
как мятежный раб
с хозяйкой и с барыней;
ты прикажешь своим глазам,
подведённым луной и лилией,
снова меня наказать,
показать мне любовь и насилие,
и ты знаешь, как сильно
по мне, как по ссыльному,
прилетает язык твой плетью,
будь проклят тот час,
тот день и тот год,
когда я вообще тебя встретил,
стеклянный ноябрь,
хрустальные птицы,
фарфоровый купол неба,
твоей улыбки хватило вполне бы,
чтобы всему разбиться.

Тень обогнула дома
за Полярным кругом
подряд раз десять.
Отложи эту ругань,
лучше разденься.
Моим обручальным кольцом
затуши сигарету,
и мы отойдём темноте.
Это будет нашим секретом,
моя заполярная тень.

«!»

Снежинки тополя
давят массой бордюр,
студент блуждает пó полю с самой Пасхи;
мрамор кожи твоей отпросился на перекур,
я не курю, к сожалению, я не в твоей пастве –
дым табачный воздух выел ведь,
и сердце в железе,
и гиря-любовь в сотню кило;
и не выреветь,
и всё-таки влезет,
а вокруг июнь, а Москву замело;
ты в белых рамках
любой грудной клетки
будешь квадратом Малевича,
я бы гнал тебя из своей,
обжигаясь твоим
малахитовым взором,
буду пламенный, огненный,
наконец, тлеющий
и краснее любого оттенка
мыслимого позора;
сплав твоих украшений железа
с привкусом крови во рту,
toi, mon amour, mon ami, mon enfer,
je t’aimes pas, mais je te vois partout.

«Он же мужчина»

Я живу с моей maman
в ветшающей appartement,
Жукова десять;
компанию ей составляю…
и канарейке с попугаем…
и кошке Стейси…
чтобы maman не напрягалась,
я шью, готовлю, мою малость,
стираю, глажу…
читаю вслух ей прозу, драму
и иногда читаю маме
журналы даже…
не испугать меня трудом –
я декоратор, и потом…
чуть-чуть стилист…
но ремесло моё… la nuit…
я практикую travesti…
я… я артист…
мой номер жутко специфичен,
я освещён и засофичен…
на грязной сцене…
а публика тупых людей
никак, нипочему, нигде
меня не ценит…
я не в почёте в entreprise,
после меня идёт стриптиз
в программе шоу…
я в парике, на каблуках
и в чёрных шёлковых чулках
смотрюсь мешком…
толпа молчит минуты с три…
смотря на блеск зелёных стринг…
и есть причина…
я за кулисы убегу…
потом услышу страшный гул:
«он же мужчина…»

и мы идём на ужин труппой,
моё лицо белеет скупо
несмытым гримом;
мы шутим… и смеёмся тоже…
и улыбаемся прохожим,
идущим мимо;
подростки в нас кидают мусор,
но мы привыкли к его вкусу,
язвим им в спины…
бывает, пару оскорблений
друзья мои… для развлечений
в меня же кинут…
проходят матери с детьми
и смотрят на меня с amis…
typique картина:
ребёнок вскрикнет с хрипотцой,
а мать скривит своё лицо:
«он же мужчина…»

я дома смою макияж,
и в зеркале краснею я
куском рубина…
я снова отгоняю сон,
мне снова может сниться он…

это неправильно, мой Dieu
он же мужчина…

Поклонись деревянной фигуре
станешь маленьким принцем
набери в ладони серые травы
вырезай из груди принцип
уподобим ласковый дождь
душевной травме

Помню некроз этих лиц
помню день был отравлен
они сюда затекли
по следам этой мерзкой травмы
я никогда не рос
как никто никогда не вырос
неба влажный фиброз
нежная лёгкая сырость
человек не поймёт другого
вербально и невербально
акцент удушил бы твой говор
это не так печально
это очень печально
попробуй отсюда выселиться
я не помню как ты звучала
я помню звучание виселицы
я не помню что было до
я помню день был отравлен
ласковый серый дождь
уподобим душевной травме.

«Ларс фон Трикстер»

Я буду Ларсом фон Триером,
ты будешь «нимфоманкой»,
прочавкаешь ты пиздой,
как бульдог, поедающий манку;
я буду Ларсом фон Триером,
ты моя «меланхолия»,
выебу тебя в ванной,
выебу тебя в холле я,
я буду Ларсом фон Триером,
детка, ты будешь «антихристом»
зарази меня сладеньким триппером,
сифилисом пупыристым;
я буду Ларсом фон Триером,
детка, давай, пожалуйста,
больше не будем играть в ролевые игры, мне, если честно, уже не смешно, я безумно уважаю твои кинематографические познания, вкусы и сексуальные предпочтения, но ты откусила мне левый сосок на катрене про «Антихриста», и мне реально страшно.