Это поле. Поле боя. Спят в сугробе два солдата. Чёрный снег на них не тает.
Поднялись вдруг оба двое, больше прочих виноваты, что теперь уж точно знают.
Сели мёртвые солдаты, друг на друга поглядели, на затоптанное поле,
на раздолбанные хаты, на накопанные щели, на горящие стодолы,
и на то, как землю кроет небо снегом чёрным-чёрным.
Как покойницу -
просторным
покрывалом
чёрным-чёрным,
невесомым и узорным.
И сидят, молчат, не плачут, лишь глядят в глаза друг другу. В мёртвых взглядах нет укора.
Жизнью плачено - без сдачи. Всё давно идёт по кругу - лишь отличия в декоре,
в цвете дыма, марках стали, в звуках речи и картечи, и в медальном перезвоне,
но такие же печали, те же боли и увечья, вести в сумке почтальона –
в них слова, в которых смыслы обернутся смертным стоном:
там про верность и
отвагу,
а гробы
покрыты флагом –
в адрес смертного жетона.
Поле, вспомнив день вчерашний, поднимает снова цели, вызывает снова танки.
Липнет чёрный снег на башни, быстроглазые прицелы, бэтээры и буханки.
Месят гусеницы землю, полосуют степь колёса, воздух коптеры чекрыжат.
Всё война возводит в степень. Словно смерть, она безноса и расхристано бесстыжа.
Неподвижны только двое - два солдата мёртвых-мёртвых,
просто смотрят -
и глазницы
набухают
кровью чёрной
и тоскою непритворной…

Бухает сердце, как арта, в ночи,
кто-то из взрослых спросонок ворчит:
спал бы, малой, и чего ты вставал?
Подвал.
Свет фонаря, задыхаясь во мгле,
пляшет в конвульсиях, словно в петле,
словно о смерти всю ночь тосковал.
Подвал.
Бухает арта, на сердце тоска,
чуть не сорвалось крыло огонька,
всхлипнул ребёнок, но плакать не стал.
Подвал.

Свинцовая вьюга мела и мела -
и вымела поле до мрака.
Господь спотыкался о наши тела
и плакал,
и плакал,
и плакал.

В бессилье своём не стыдился он слёз,
и некому было утешить,
лишь где-то кого-то оплакивал пёс
кромешно,
кромешно,
кромешно.

Но песий отчаянный горестный вой
и горькие всхлипы Господни
звучали над выжженной той стороной
впустую,
напрасно,
бесплодно.

Что, в моём, сестричка, лепете
нет ни жизни, ни огня?
Улетают гуси-лебеди,
унося с собой меня
прямо в зарево багряное -
не бывает огневей...
Красный крест зияет раною
у тебя на рукаве.
Ты прижмись к земле, не вскакивай,
не маши рукой мне вслед -
взрыв сейчас взметнётся факелом,
для тебя погасит свет.
Ты меня, сестричка, слушайся -
ждут тебя еще бои...
Погляди, как в небе кружатся
гуси-лебеди мои.

У Господа Бога большая печаль…
Опять угасает до срока свеча –
и значит, что кто-то на грешной земле
не смог в строевом удержаться седле.

И значит, что снова поют «упокой»
над матушкой Волгой, над русской рекой.
И прячет Господь недогарок свечи,
и ищет в кармане от рая ключи.

И к райским вратам самолично спешит
для встречи отпетой солдатской души.
Стоит, терпелив… И дождавшись ее,
Господь по-солдатски ей честь отдает.

Густых туманов
кисея
висит над полем боя.
Бинты закончились, и я
бинтую слой за слоем,
сложив туманы вдвое,
сквозную рану на руке.
Бой затихает…
Вдалеке
так солнца стало мало –
слезой у неба на щеке
стекает, каплей алой.
Но всё пойдёт сначала:
с востока вновь придёт рассвет –
не к нам, которых
больше нет,
а к вам, мои родные:
к дочурке, сыну и жене,
в мой дом,
твой дом,
ко всей стране.
Вы все – моя Россия.

Меня спросили: кто таков
и чем ты дышишь?
Ответил: всплыл из тьмы веков,
из их затиший.
Вдыхаю нынешние дни,
их горький воздух,
дымы вдыхаю и огни,
вдыхаю звёзды,
вдыхаю радость и беду,
слова и знаки,
вдыхаю братскую вражду,
порыв атаки
и страх у смерти на краю.
И - чей не знаю -
я выдох павшего в бою
вдыхаю...

Из пламени да копоти —
в мир светлой тишины…
Теперь выходит, Господи,
Ты вместо старшины…
Тогда прими по описи:
«Калаш», бронежилет,
рожок в кровавой окиси —
пустой, патронов нет.
А гильзы-колокольчики
усеяли поля.
Сперва патроны кончились,
а вслед за ними — я.
Пиши, Господь: солдатское
исподнее белье,
душа моя арбатская
и тело без нее…