Пока что не читал статью, но с практическим выводом о карательном характере субсидиарной ответственности (СО), к сожалению, не могу не согласиться. За год практики в банкротстве постоянно сталкиваюсь с тем, что СО используется для того, чтобы контролирующие должника лица всеми правдами и неправдами рассчитывались с кредиторами. Конечно, если действия лица нарушили имущественную самостоятельность организации и привели к кредиторским убыткам, то такое лицо должно нести ответственность. Проблема, однако, заключается в политической экономии процедуры банкротства. На деле оказывается так, что «защита кредиторов» оборачивается ширмой для распределения денежных потоков между арбитражными управляющими и мелкими юридическими консалтингами (обычно действующими в связке), предлагающими сопровождение процедур банкротства кредиторам.

Я не говорю, что абсолютно все арбитражные управляющие или мелкие консалтинги действуют таким образом. Но определенно проблема такого обогащения существует.

При таком раскладе банкротство действительно оказывается публичным процессом, в котором сталкиваются различные силы, направленные (вольно или нет, не так важно) на защиту классовых интересов. Деньги, как пишет итальянский философ Маурицио Лаццарато, оказываются продолжением гражданской войны, а понятие «долга» встраивается в историко-политический процесс формирования мифологии экономический сущности человека, так детально разобранной Гребером.

Подключайтесь послушать легендарного и самого добродетельного из людей — Ваню Баранова. Лучшего специалиста по Макинтайру в России нет! Change my mind

Мучительная повседневность политического теоретика, или выбор между вопросами: «чем я вообще занимаюсь» и «господи, этот мир не изменить»

Every morning, political theorists must choose whether to work on a book or dash off an op-ed, hide in a library without Internet access or use social media to influence a political debate, immerse oneself in a classic tome or read newspapers to make sense of a worldly development.

Tampio, Nicholas (2016) ‘Political Theory and the Untimely’, Political Theory, Guides Through the Archives, 2 (1), pp. 1–7.

Еще больше заостряя проблематику отношений власти и «народа», можно задаться вопросом: если народ мыслился постоянной константой, то почему у древних появляется фигура законодателя, дающего законы и создающего город как пространство политического?

В «Моменте Макиавелли» Джон Покок писал, что у Аристотеля:

... политевма (politeuma), или совокупность граждан, [...], образовывала полис, материю, принявшую правильную фор­му.

То есть да, «народ» как гражданский коллектив существует, но в должном виде он проявляется лишь в полисе. Покок пишет, что у греков правильную форму мог придать героический муж, а у римлян эта индивидуальная добродетель заменяется на партнерство граждан. В эпоху Возрождения Макиавелли вновь возвращается к противопоставлению законодателя-новатора и материи-граждан, которые должны быть обличены в правильную форму. При этом вовсе не обязательно, чтобы «народ» сохранял свою целостность, напротив, лучшим является состояние полной аномии. Покок указывает:

Дабы приблизиться к идеальному типу, нам следует представить себе ситуацию, в которой у материи нет формы, а главное — есть только та форма, какую ей при­ дает новатор. Новатор должен быть и законодателем. Следова­тельно, было логически необходимо, чтобы каждый герой за­ставал свой народ в состоянии полной аномии.

Получается, что «мерцающий субъект» как умозрительная конструкция появляется гораздо раньше общественного договора. Но, возможно, тогда стоит говорить о переходе «народа» в иной онтологический статус, что в первую очередь связано с возникновением Государства как активного субъекта. Статус «народа» в иерархии бытия понижается, хотя это и происходит с длящейся и по сей день апелляцией к «народу» как источнику любой власти.

Если до этого момента «народ» обладает потенцией, позволяющей ему (самостоятельно или через магистрата — неважно) собраться в форму полиса, города, республики, которая, однако, будет имманентна самой власти «народа», то в Новое время Государство, хотя и будучи производным от «народа», отделяется и приобретает возможность его конструирования. Конституция древних состояла из граждан, конституции Нового времени состоят из «народа», чьи качества определяются государственной техникой. Субъект, к сожалению, больше не мерцает.

И к изначальному посту Александра Фридриховича о том, кто кого переконструирует.

Гегель в «О научных способах исследования естественного права»:

Действительная власть полагается, правда, в качестве единой и сконцентрированной в правительстве; но ей противопоставляется возможная власть, и эта возможность должна в качестве таковой обладать способностью принуждения по отношению к данной действительности. Предполагается, что это второе бессильное существование общей воли должно обладать способностью суждения, следует ли власти покинуть ту первую волю, с которой она связана, соответствует ли еще власть понятию всеобщей свободы.

Гегель О научных способах исследования естественного права, его месте в практической философии и его отношении к науке о позитивном праве // Политические произведения. М., 1978. С. 222.

Прозаседавшиеся

Искусство способно ухватывать и описывать реальность гораздо лучше любых научных теорий. В день рождения Маяковского хочется вспомнить его стихотворение «Прозаседавшиеся», которое как нельзя лучше передает надежду и отчаяние в деле отмирания бюрократии.

С волнения не уснешь.
Утро раннее.
Мечтой встречаю рассвет ранний:
«О, хотя бы
еще
одно заседание
относительно искоренения всех заседаний!»

Дорогие подписчики, я нахожусь в отпуске и стараюсь особенно не думать. Не вообще, а о вопросах нас интересующих. Вообще не думать довольно опасно.

Обещаю с конца августа - начала сентября вести канал более регулярно. Есть несколько тем от теории советов до анархического утопизма и образования юристов, которые я бы хотел затронуть.

Спасибо, что остаётесь, всем хорошего окончания лета!