И снова к рубрике — мои самые умные, красивые, талантливые друзья (которые иногда забывают о своей чудесности, но слава богу у них есть друзья, чтобы напоминать им об этом).

Во-первых, Саша и Максим сшили в единое "аудиополотно" интереснейшее, многоголосое повествование к фестивалю Digital Rain. Приведу лучше слова самого Саши о результате их совместного усердного труда, потому что лучше не смогу сказать:

[...] почти двухчасовой (и мне сложно найти точное определение) не предзаданный маршрут, аудиоколлаж, документальный подкаст — «Радио Штубниц», в котором рассказывается голосами непосредственных участников не столько история петербургского медиаискусства, сколько культурных явлений 80-х и 90-х годов, начиная от приезда Джона Кейджа, транзитом через сквоты, выставки, акции, перформансы, вечеринки, телепередачи, заканчивая в данной редакции (и да, будет еще обновление!) возникновением Радио Порт.

Во-вторых, у Вани появился тг-канал о философии языка (моей любимой) и политической философии (тоже любимой). А Ваня — это человек, глубине и ловкости чьей мысли я не перестаю удивляться, у которого, нисколько не преувеличивая, я многому научился и за чьей мыслью мне всегда интересно следить.

И, в-третьих, давно пора было также посоветовать тг-канал Марка (каюсь, что не сделал это раньше), пишущего о теории государства, политической онтологии, учредительной власти, антропологии государства и права, интеллектуальной истории. Каждый раз, когда я слышу фразу "теория права", мне становится страшно: что ничего не пойму и что будет скучно. Так вот, читая тексты Марка, мне становится только страшно интересно — а это, пожалуй, многое говорит о его умении рассказывать!
А еще Марк некоторое время назад отреагировал на мой текст о притягательности бюрократии, указав на другую, не менее любопытную и важную, сторону вопроса, о которой я не особо задумывался.

Вы можете, конечно, подумать, что я предвзят в своих рекомендациях. Во-первых, да, и что вы мне сделаете, я в другом городе? Во-вторых, именно потому что я люблю своих друзей, я способен не завидовать им (а просто радоваться за них; и это при нынешней экономике внимания!) и честнее (открытее, охотнее, глубже?) вступать во взаимодействие с их мыслями.

Ну вот, спасибо за внимание!

👆Создаём сетку тгк. Пора менять интеллектуальное пространство!

Дорогой Дима написал. У него недавно появился канал про исследования боли. Нам всем бывает больно, а последние три года в особенности. Но если её раз - делить и по - делиться, то в этом находится коллективная сила.

По ту сторону

Спустя полтора года мы наконец выложили записи ключевых спикеров нашей секции на Векторах 2024: «Политическое сообщество по ту сторону аналитической и континентальной философии». Софья Коваль, Артемий Магун, Чарльз Тейлор, Андрей Олейников, Полина Ханова, Евгений Логинов, Сергей Коретко, Марина Безенкова, Антония Сулез, Борис Маслов, Даниеле Лоренцини, Дмитрий Середа, Джефри Николас.

Самые разные темы от истории деления философской традиции в праве, эпистемологии, политике до пост-правды и теории истории. Тогда в Москве состоялся синтез.

Подписывайтесь на канал, позднее (не через полтора года) появится круглый стол по аналитическому-континентальному Гегелю с Антоном Сюткиным, Денисом Масловым, Гаррисом Рогоняном, Артемом Морозовым, Макаром Сапуновым, Никитой Боркуновым и Ваней Барановым. А еще записи конференции прошлого года, посвященной междуцарствию и учредительной власти.

Яша Мунк о роли Критических Правовых Исследований и конкретно Деррика Белла в создании того, что он называет «идентиарный синтез»*:

Согласно приверженцам появившейся дисциплины критических правовых исследований, ни общие принципы, закрепленные в Конституции США, ни конкретные прецеденты, созданные предшествующей практикой, не являлись в достаточной мере определяющими факторами, которые могли бы заставить судей выносить те или иные решения.

<...>

Вдохновленный таким «критическим» подходом, но разочарованный тем, что его авторы оставили без внимания вопрос расовой справедливости, Белл сам применил аналогичный постмодернистский инструментарий к проблеме расы. Он заявил, что обычное идеализированное понимание якобы имеющего место прогресса в борьбе за гражданские права безнадежно наивно. Наиболее громкие судебные дела этого периода были обусловлены отнюдь не моральным просвещением или принципами, закрепленными в Конституции, а расовыми интересами белого большинства.

*Идентиарный синтез — термин, который , по мнению Мунка, описывает политику идентичности как целостную идеологию, имеющую конкретный интеллектуальный исток в виде «постмодернистской философии».

Мунк Я. Ловушка идентичности. История об идеях и власти в наше время. М.: Individuum, 2025.

Должники и негодные приставы

Юридические каналы вчера отметили 10 лет положениям закона о банкротстве граждан.

А вот как описывает взаимоотношения должников и приставов (бейлифов) в Англии 18 в. историк Эдвард Томпсон:

Но должники были лучше организованы, а бейлифы более жестоки. Последние жили в отношениях непосредственного симбиоза с лондонским криминальным сообществом; под прикрытием своих служебных обязанностей они, как считалось, занимались вооруженным грабежом и шантажом. Презрительно прозванный «негодным приставом» бейлиф имел полномочия на короткое время удерживать должников как заключенных у себя в доме, где их выжимали как губку: раз попавшего туда человека (был ли он должником в действительности или нет) запугивали и вытягивали все деньги, сколько их было у него самого или у его друзей.

<...>

Если бейлиф или его агент-информатор был достаточно неразумен, чтобы зайти в Монетный двор (или его хватали и затаскивали внутрь), то он подвергался одному из ряда ритуальных наказаний: «судьи» в капюшонах судили его, а затем приговаривали к порке, или заставляли произносить богохульства, есть отбросы, пить страшно соленую воду], или присуждали к «накачиванию». «Накачивание», когда голову наказуемого подставляли под уличный насос, могло быть расширено до многократного погружения в зловонную канализацию, пока наконец перепачканную жертву не заставляли поцеловать кирпич, обмазанный человеческими экскрементами, и сказать:

Я негодяй, и негодяй по натуре...


Интересно, сколько должников сегодня хотели бы сделать то же самое со своими финансовыми управляющими?

Томпсон Э. Виги и охотники: происхождение Черного акта 1723 года. М.: Новое литературное обозрение, 2025.

Сэмюэл Мойн в книге «Последняя утопия: права человека в истории» эту логику возникновения прав человека переворачивает. Мойн пишет, что в эпоху Гроция и Гоббса на самом деле не государство мыслилось по модели индивида, как принято считать, но естественная природа человека виделась схожей с новой политической реальностью, то есть по модели государства:

Этот индивид, как и государство, не терпел над собой никакой высшей власти. Именно по этой причине, как и в тогдашнем межгосударственном противоборстве, естественные индивиды воображались в состоянии перманентной вражды друг с другом, либо смертельной, либо регулируемой. Никакие универсальные нормы для таких индивидов не действовали; в списке моральных заповедей, которые мог бы признать каждый человек, как утверждали Гроций и Гоббс, оказывалась только одна: право человека на самосохранение.

Главный тезис Мойна в том, что права человека, которые сегодня видятся нам универсальными, изначально явились инструментом размежевания и разделения единой христианской Европы на суверенные национальные государства. Использование ius, означавшего до этого естественный и единый божественный закон, в целях определения естественного права перехватывало риторику универсальности, помещая ее в ограниченную границами государства Нового времени территорию. В этой ситуации вплоть до послевоенного периода второй мировой права человека являлись не самоценностью, но отсылали к возникавшему пространству гражданственности и социальной целостности конкретного политического сообщества.

Т.е. государство действительно являлось бенефициаром прав, но не потому, что ему их отчуждали. Скорее, дарование прав и борьба за права были необходимым условием утверждения государства в новой структуре международных отношений. И даже значимость революций в США и во Франции, как пишет Мойн,

одновременно состояла и в отрицании самой возможности таких доктрин прав человека, которые явил ХX век, и в подготовке почвы для них.

Короче говоря, цель книжки Мойна в том, чтобы показать критическую генеалогию возникновения современной доктрины прав человека и подчеркнуть, что, несмотря на развитие идей космополитизма и «морали земного шара» , права человека сегодня по прежнему не вырвались из клетки государства.

Невежественные учителя, стоящие ученики. ч. 1

Читаю «Невежественного учителя» Жака Рансьера. В книге Рансьер предлагает радикально-демократический проект образовательного процесса, построенного не на системе подчинения ученика учителю, но на совместной деятельности двух и более интеллектов, направленной на взаимное раскрепощение и научение.

В центре критики Рансьера стандартный подход к обучению, основанный на диалектике раба и господина, где в роли первого выступает ученик, а место второго занимает учитель. Ученик не может ничего понять без помощи учителя, поскольку предстоящее знание окутывается завесой тайны и неведения, которую только учитель способен приподнять. Интеллект здесь, т.е. способность познания, делится надвое: на низший и высший. Низший интеллект ученика способен лишь на восприятие, тогда как высший интеллект педагога, пользуясь разумом, направляет процесс познания к истине.

Этот способ обучения получает имя «оболванивания», поскольку интеллект ученика привязывается к интеллекту учителя, заставляя обучающегося признать, что он не способен самостоятельно понять что-либо. На самом же деле, убежден Рансьер, универсальная человеческая способность к познанию, которая не зависит ни от каких факторов, кроме принадлежности к человеческому роду, позволяет обучаться без иерархии интеллекта с куда более позитивными результатами.

Так, используя в качестве основного примера педагогический опыт Жозефа Жакото, Рансьер показывает, что учитель не должен провозглашать свое превосходство над учеником, но, напротив, преподавателю следует признать свое невежество. Невежество не в незнании, но в том, как это знание получать. Здесь на помощь приходит книга, как образ материального интеллекта. Книга это артефакт демократизирующий процесс познания, поскольку «омертвевшая» в ней мысль позволяет каждому обратиться к знанию без интеллектуальных уловок со стороны учителя. Даже не знающий грамоты может путем сопоставления символов, образов и жизненного опыта мало по малу чему-то научиться.

продолжение

начало

Невежественные учителя, стоящие ученики. ч. 2

То был краткий пересказ двух глав книги. Сейчас же несколько мыслей в связи с прочитанным и двухмесячным опытом преподавания.

Идея Рансьера кажется интуитивно понятной и притягательной. Собственно семинарский формат занятий, когда вы читаете один или несколько текстов, должен приближать эту ситуацию равенства интеллектов. Если преподаватель и участники семинара честны и добросовестны, то обсуждение должно строиться исключительно вокруг прочитанного, без ссылок на факты и знание, находящиеся за пределами текста. Очень часто, однако, это равенство не удается выдержать, поскольку находится один или несколько человек, кто стремится утвердить свое интеллектуальное господство над другими. В моем личном опыте это часто становилось преградой для участия в философских и около-философских дискуссиях. Впрочем, ситуацию интеллектуального паритета как раз должен поддерживать преподаватель, выступающий в роли арбитра.

Пытаясь предоставить ученикам голос, я столкнулся с простым нежеланием говорить. И, к сожалению, книга как материальный интеллект здесь не помогла. Текст сегодня является не только демократизирующим, но одновременно разделяющим, иерархизирующим явлением. Сталкиваясь с семантической сложностью текста, ученики отказываются идти дальше.

Рансьер пишет о том, что учитель должен подчинять не интеллект ученика, но волю, тем самым направляя его к использованию своего интеллекта:

Учитель — это тот, то поддерживает идущего на его пути, на том, где ищет и не перестает искать он один.

Но не должен ли идущий осуществлять движение, чтобы учитель мог его поддерживать? Не может ведь учитель насильственно перемещать ученика с места на место. Ведь тогда это мало чем отличается от обычной практики муштры и заучивания. Ясно, что многое может зависеть от индивидуальной мотивации, но проект Рансьера предполагает, что активность интеллекта содержится в каждом:

Прежде всего «я не могу» означает «я не хочу; зачем мне прилагать усилие?». А также подразумевает: я, конечно, смог бы, ибо я наделен умом, но я рабочий: люди вроде меня этого не могут, мой сосед этого не может.

В отказе от чтения ученики отбрасывают не только возможность демократизации собственного коллектива, но также не желают занимать равную позицию с преподавателем. Должен ли невежественный учитель тогда отказаться от чтения, спустившись на ступень к ученикам? Ждут ли там его?

В качестве другого примера раскрепощения интеллекта Рансьер предлагает импровизацию. В импровизации происходит преодоления себя, ученик вынужден делать или говорить хоть что-то. И действительно, например, в формате импровизационного судебного заседания студенты проявляют куда большую активность и заинтересованность. Игра по истине является важнейшей человеческой деятельностью. Но все же извлечение смыслов для профессии, которая каждодневно связана с текстом, невозможно без книги.

👆👆
Оффтоп, но не совсем. В силу трудовой деятельности иногда буду публиковать вещи, связанные с практической юриспруденцией. Тем не мене буду стараться смешивать их с общей философско-правовой проблематикой и какими-то фундаментальными вещами.

Так, к примеру, дал комментарий РБК про новый для российского банкротного права институт судебного преодоления, или cram-down. Это когда суд вместо реализации, то есть продажи имущества должника и его последующей ликвидации, если мы говорим о юридических лицах, принимает решение об утверждении реструктуризации бизнеса с целью сохранения лица как хозяйствующего субъекта.

Статья под пейволлом, и в нее не вошла главная, как мне кажется, часть комментария, а именно конституционно-правовая проблематика этого вопроса. Исторически отечественное банкротство носило прокредиторский характер, где решающее слово и контроль за процедурой оставались за кредиторами. Теперь же практика может сдвинуться как в сторону большего паритета, так и в сторону абсолютной продолжниковой направленности.

Что вызывает опасение у многих юристов с прокредиторскими настроениями, это размытые критерии для определения условий возможности осуществления судебного преодоления, а также добавление социального элемента в судебную оценку. Помимо экономических критериев ВС отметил социальные гарантии, такие как сохранение жилья, трудового коллектива или социальной значимости производства должника. Например, производство лекарства или его компонентов.

Добавление этого сложного с точки зрения взвешивания интересов социального аспекта с неизбежностью приведет к фундаментальным конституционно-правовым вопросам соотношения принципов рыночной экономики и социального государства, гарантией прав сотрудников должника и целых групп населения, зависящих от его производства, и защитой имущественных интересов кредиторов, наконец, вопроса о том, насколько широким может быть судебное усмотрение. Здесь свое слово еще выскажет Конституционный суд.

Но помимо практической проблемы такой подход ставит более общие вопросы о нормативных основаниях института банкротства и его роли в современных экономике и обществе. Об этом, как кажется, у нас говорят мало. Как минимум на уровне публикаций.

Ко дню прав человека вынесу свои рассуждения из комментариев под постом Славы Кондурова, в котором он обнаруживает истоки прав человека в цитате Мирандолы. Точнее, в цитате оказывается идея человека с его абсолютной негативной свободой. Именно эта идея человека, по мнению Славы, стоит за современной доктриной прав человека.

Я трактую отрывок иначе. Если Слава видит в нем начала прав человека, то мне же, напротив, кажется, что он созвучен с тем, что о праве писала Симона Вейль: христианству важна справедливость, а право изобретение языческого Рима, используемое для посягательства на личность. Позиция, как кажется, созвучная с Мирандолой, который порывает с идеей любой обусловленности человека, кроме его принадлежности к роду людскому (и наличием воли). Такому божественному человеку, как мне кажется, право в принципе не нужно. Все же право, как регулятор, следствие людской греховности. Хотя мы знаем, что и ангелы иногда нуждается в правилах.

В чем же тогда проблема с правами человека? Меня тут беспокоит и интересует то, насколько антропологический вопрос в отношении права был решен и может быть решен вообще. С тем, что мы все человеки, никто не спорит, но когда заходит речь о правах, тут уже возникает несогласие. Судья КС в отставке Гадис Гаджиев пишет, что гений римских юристов заключался в производстве концепта persona — юридического человека, чье рождение отличалось от рождения человека физического. Этими персонами мы и являемся.

Оттого, как кажется, второй составляющей «прав человека» — человеком — и занимаются реже. Человек попросту не является правовой категорией. Условно, мы можем говорить о правах через антропологические категории, но невозможно говорить о человеке через юридические понятия, поскольку они сразу облекают субъекта в одежды гражданства, должника, кредитора и прочих субъектов правоотношений, в которых собственно человек теряется.

Это, конечно, логика Агамбена, которая сегодня утратила какой-либо критический потенциал. Однако это выпадение человека, как существа, из юридических категорий поднимает перед правом вновь насущный сегодня вопрос универсальности. Универсальности на самом деле религиозной, учитывая влияние неотомизма на создание Декларации прав человека, в частности, Жака Маритена.

Вопрос в том, может ли эта универсальность быть передана праву в полной мере?

Во многом Марк прав! В том смысле, что целостному индивиду право не нужно, если он взят как изолированный, предстоящий исключительно пред Господом. Я, собственно, не имел ввиду в посте, что Мирандола так обосновывает правовой статус или необходимость права, я лишь сказал, что его мысль была соответствующим образом освоена и присвоена.
Равно как и проблема человека - это не совсем проблема права. А вот господствующий образ человека- вполне.

Покидая междуцарствие

Отдаем долги в уходящем году и наконец выкладываем записи выступлений нашей с товарищами (Ваней Барановым, Димой Никитиным, Никитой Боркуновым, Ваней Наумовым и Мишей Куренковым) секции на Векторах 2025 года. Секция была посвящена interregnum в политической философии, истории и социальных науках. Темы докладов имели широкий спектр вопросов от конституционной учредительной власти, утопического мышления и агонального субъекта до политической теологии, немецкого карнавала и национальных мучеников. К сожалению, техника не пощадила и подло уничтожила доклады Саши Ивановой, Славы Кондурова и Александра Филиппова, противясь приходу нового мира. Но все остальные уцелели и мы приглашаем вас посмотреть их!

По сравнению с 2024 годом секция получилась значительно масштабней. Это было видно и по количеству докладов, и по уровню заявок (лестно, когда заявки подают кандидаты наук!), и по количеству слушателей. Было очень трудно отбирать участников и выделять каких-то конкретных спикеров. Поэтому решили сделать всех выступающих «ключевыми» докладчиками.

Для меня важными были доклады Серджио Вердуго и Артемия Магуна. Первый был посвящен необходимости отказа от классической теории учредительной власти, а второй диалектической теории права. Про оба надо бы написать отдельные посты, как будет время.

Несмотря на академичность докладов и сложность проблематик, тема секции, если опираться на количественные данные, попала в нерв. Надеюсь, что мы все же хоть чуточку, но приблизили рождение нового мира.

В общем, подписывайтесь, смотрите, и увидимся на Векторах 2026 ;)

p.s. В комментариях выложу наши программы за 2024 и 2025 гг., которые делала Лера Плющ. Такую красоту нужно показывать.

George Grosz, Windblown Man, фрагмент из Interregnum Portfolio, 1936

В процессе поиска литературы по теме банкротства и его нормативных политико-правовых оснований наткнулся на мужчину David Gray Carlson, который написал учебник о банкротстве и опубликовал комментарий к (!) логике Гегеля. У него там ещё несколько любопытных статей, как по банкротству, так и философии права. Работы пока не читал, но широта эрудиции — мое почтение. К такому стремлюсь.

При этом сложно представить такого человека в нашей академии. Скорее всего, его бы из-за широты охвата обвинили в недостаточной глубине как юристы, так и философы.

Лумана все уже читали, а про Люмана слышали?

Зорькин В.Д. Позитивистская теория права в России. М., 1978. С. 177.