а теперь о главном — мы вообще понимаем их силу? мы вообще осознаём потенциал их способности? ту самую нерушимую мощь, которая была выстроена их безвозмездным доверием друг к другу сквозь кровь, боль и столько непонимания?
позволю себе вновь процитировать дазая в beast!: их способности не столь сингулярность, сколь абсолютное сплетение душ. я их невозможно люблю.
позволю себе вновь процитировать дазая в beast!: их способности не столь сингулярность, сколь абсолютное сплетение душ. я их невозможно люблю.
2
концепт рюноске акутагавы, который делится своим самым драгоценным, сокровенным, самым настоящим и близким для него — своей второй кожей, которая теперь сидит не только на нём, как влитая, питающаяся кровью и прошлой болью, но и на ацуши, служа ему защитой и безграничным послушанием.
есть в этом что-то такое… чрезмерно интимное, можно сказать.
интересно, ощущает ли ацуши себя наполовину голым без защиты расёмона? он придает ему столько сил и уверенности, что даже спустя всю прошлую боль и страх оно сидит на нем так послушно, так красиво, словно создано под его подобие.
и ведь рюноске сам без привычного обличия расёмона живет, подобно скованной птице, подобно собаке со сломанным хребтом. он так привык к этому обличию, к этой грубой наощупь ткани, к этому запаху крови, что впитывается в каждую ворсинку и угасает в небытие бесконечных материй, но всё равно находит в себе силы дать это сокровенное ацуши.
находит в себе смелость, решительность и желание поделиться с ацуши своей силой, чтобы сразить врага и защитить его в момент сокрушающего удара.
oh, atsushi, you are so loved. you are so protected.
есть в этом что-то такое… чрезмерно интимное, можно сказать.
интересно, ощущает ли ацуши себя наполовину голым без защиты расёмона? он придает ему столько сил и уверенности, что даже спустя всю прошлую боль и страх оно сидит на нем так послушно, так красиво, словно создано под его подобие.
и ведь рюноске сам без привычного обличия расёмона живет, подобно скованной птице, подобно собаке со сломанным хребтом. он так привык к этому обличию, к этой грубой наощупь ткани, к этому запаху крови, что впитывается в каждую ворсинку и угасает в небытие бесконечных материй, но всё равно находит в себе силы дать это сокровенное ацуши.
находит в себе смелость, решительность и желание поделиться с ацуши своей силой, чтобы сразить врага и защитить его в момент сокрушающего удара.
oh, atsushi, you are so loved. you are so protected.
8
#au@swallowcoals
#sketch@swallowcoals
ау, в котором рюноске и ацуши — бывшие любовники, которые расстались пару лет назад, оставляя позади много недоговоренностей и забирая с собой раздробленные половинные чувства, которые не успели друг другу подарить. разрыв оказался болезненным и поспешным, из-за чего оба принялись искать способы утопить сожаления в чем-то, что способно поглотить с головой.
рюноске — музыкант, который спустя годы добился огромного успеха околомирового уровня, и ацуши постоянно смеется от горечи себе под нос — его голос, его манера, его лицо с красочных билбордах, его имя во всех возможных чартах светится яркими буквами, напоминая о себе каждый, каждый день. сквозь бессонные ночи, сквозь слёзы несправедливости, сквозь пропущенные звонки и тысячи новых номеров — ацуши не знает, куда бежать, чтобы спрятаться.
в темноте шумного города тихо играют песни рюноске: на главной площади у станции, в переходах метро, в торговых центрах ацуши чувствует себя самым одиноким человеком на земле. он смотрит на огни фонарей, освещающих ночные переулки, и вслушивается в слова, которые, по какой-то глупой, наивной надежде так сильно ему необходимы.
однажды альбом рюноске оказывается у него в руках. пальцы дрожат, поглаживая нераскрытую упаковку: словно ацуши получил подарок, самую дорогую вещь, что осталась у него после того, как рюноске ушел. после того, как оставил его.
и эта наглость, эта вольность — главная его слабость, ведь он снова позволил себе вернуться в давно прожитое прошлое, которое никто из них не способен ворошить.
рюноске и ацуши теперь — небо и земля.
мировая звезда и глупый наивный мальчишка, у которого должно быть все впереди.
но ацуши остается на месте: распаковывает глянцевые страницы с текстами песен, бережно откладывая диск. и не замечает, как улыбается, читая о его чувствах, вымощенных кривой дорожкой по каждой строчке — в этом всегда была его искренность. его честность и сила, которую ацуши в нём очень любил.
и ацуши продолжает не замечать, как в глазах плывет хрупкая картинка, когда трясущиеся пальцы сминают последнюю страницу, на которой от руки знакомым почерком написаны крохотные буквы:
«прости меня.
тебе не кажется.
все песни действительно всегда были о тебе.»
#sketch@swallowcoals
ау, в котором рюноске и ацуши — бывшие любовники, которые расстались пару лет назад, оставляя позади много недоговоренностей и забирая с собой раздробленные половинные чувства, которые не успели друг другу подарить. разрыв оказался болезненным и поспешным, из-за чего оба принялись искать способы утопить сожаления в чем-то, что способно поглотить с головой.
рюноске — музыкант, который спустя годы добился огромного успеха околомирового уровня, и ацуши постоянно смеется от горечи себе под нос — его голос, его манера, его лицо с красочных билбордах, его имя во всех возможных чартах светится яркими буквами, напоминая о себе каждый, каждый день. сквозь бессонные ночи, сквозь слёзы несправедливости, сквозь пропущенные звонки и тысячи новых номеров — ацуши не знает, куда бежать, чтобы спрятаться.
в темноте шумного города тихо играют песни рюноске: на главной площади у станции, в переходах метро, в торговых центрах ацуши чувствует себя самым одиноким человеком на земле. он смотрит на огни фонарей, освещающих ночные переулки, и вслушивается в слова, которые, по какой-то глупой, наивной надежде так сильно ему необходимы.
однажды альбом рюноске оказывается у него в руках. пальцы дрожат, поглаживая нераскрытую упаковку: словно ацуши получил подарок, самую дорогую вещь, что осталась у него после того, как рюноске ушел. после того, как оставил его.
и эта наглость, эта вольность — главная его слабость, ведь он снова позволил себе вернуться в давно прожитое прошлое, которое никто из них не способен ворошить.
рюноске и ацуши теперь — небо и земля.
мировая звезда и глупый наивный мальчишка, у которого должно быть все впереди.
но ацуши остается на месте: распаковывает глянцевые страницы с текстами песен, бережно откладывая диск. и не замечает, как улыбается, читая о его чувствах, вымощенных кривой дорожкой по каждой строчке — в этом всегда была его искренность. его честность и сила, которую ацуши в нём очень любил.
и ацуши продолжает не замечать, как в глазах плывет хрупкая картинка, когда трясущиеся пальцы сминают последнюю страницу, на которой от руки знакомым почерком написаны крохотные буквы:
«прости меня.
тебе не кажется.
все песни действительно всегда были о тебе.»
7
глотай угли
#au@swallowcoals #sketch@swallowcoals ау, в котором рюноске и ацуши — бывшие любовники, которые расстались пару лет назад, оставляя позади много недоговоренностей и забирая с собой раздробленные половинные чувства, которые не успели друг другу подарить. разрыв…
теперь хочется представить, какой ажиотаж начался бы после того, как рюноске представил миру свой последний альбом.
я представляю, что перед его выходом он ушел в долгий хиатус — практически не появлялся в соц. сетях, не разговаривал со своими фанатами и никак не напоминал о своем присутствии. рюноске — феномен музыкальной индустрии. он красивый и популярный, и несмотря на то, что его музыка не для всех и не про всех, именно этих «всех» она затрагивает, заставляет обращать внимание и вслушиваться, даже ради того, чтобы выцедить хоть толику неприятных эмоций.
рюноске поет о любви — и это так странно, потому что он о ней никогда ни с кем не разговаривает. не разговаривал.
и когда на интервью его ожидаемо спрашивают, кому же адресованы заветные строки в конце альбома (что внимательные фанаты, конечно же, успели растаскать на цитаты и на множество различных теорий), рюноске просто отвечает, что «тот, кому эти строки принадлежат по праву, владеет моим сердцем и знает об этом сам».
и — о, господи, — как же сильно ацуши устал кусать свои губы. как же ему хочется оторваться от экрана, как же хочется ударить рюноске по лицу со всей силы, как же хочется поцеловать его со всей оставшейся нежностью, обидой, болью и тоской по его любви.
по его рукам, по его черным глазам, по глупой родинке под левым глазом, по вечно-холодным ладоням, в которые так нежно умещалось его лицо.
и так хочется прибежать к нему, накричать за это издевательство над его сердцем — ведь рюноске везде, куда бы он ни пошел. везде, словно никогда и никуда не уходил. всегда рядом, как и обещал.
и пока фанаты строят теории о таинственном любовном интересе, однажды рюноске перед самым началом концерта теряет дар речи, замечая в самом дальнем углу гримёрки самую любимую и нежную улыбку.
и прежде чем он успевает раскрыть рот, удивлённо выдохнуть от перемешанных чувств — от восхищения, от неверия, от с к у ч а н и я, — ацуши делает шаг навстречу, продолжая смущенно улыбаться и перебирать в руках вырванную глянцевую страничку из альбома.
— ты ведь не думал, что твои друзья не пропустят меня за кулисы без билета?
и мир акутагавы рушится, когда он бросается к нему, целуя, как сумасшедший. распадается на части, пока их губы сминаются в тепле, зубы стучатся от голода, от непонятной боли, пока поцелуй не становится влажным от слюны и слёз — вперемешку с сожалениями о потерянном времени.
а мир ацуши собирается воедино.
и ведь правда — чтобы увидеть рюноске ему никогда не нужен был билет.
достаточно было быть им любимым.
я представляю, что перед его выходом он ушел в долгий хиатус — практически не появлялся в соц. сетях, не разговаривал со своими фанатами и никак не напоминал о своем присутствии. рюноске — феномен музыкальной индустрии. он красивый и популярный, и несмотря на то, что его музыка не для всех и не про всех, именно этих «всех» она затрагивает, заставляет обращать внимание и вслушиваться, даже ради того, чтобы выцедить хоть толику неприятных эмоций.
рюноске поет о любви — и это так странно, потому что он о ней никогда ни с кем не разговаривает. не разговаривал.
и когда на интервью его ожидаемо спрашивают, кому же адресованы заветные строки в конце альбома (что внимательные фанаты, конечно же, успели растаскать на цитаты и на множество различных теорий), рюноске просто отвечает, что «тот, кому эти строки принадлежат по праву, владеет моим сердцем и знает об этом сам».
и — о, господи, — как же сильно ацуши устал кусать свои губы. как же ему хочется оторваться от экрана, как же хочется ударить рюноске по лицу со всей силы, как же хочется поцеловать его со всей оставшейся нежностью, обидой, болью и тоской по его любви.
по его рукам, по его черным глазам, по глупой родинке под левым глазом, по вечно-холодным ладоням, в которые так нежно умещалось его лицо.
и так хочется прибежать к нему, накричать за это издевательство над его сердцем — ведь рюноске везде, куда бы он ни пошел. везде, словно никогда и никуда не уходил. всегда рядом, как и обещал.
и пока фанаты строят теории о таинственном любовном интересе, однажды рюноске перед самым началом концерта теряет дар речи, замечая в самом дальнем углу гримёрки самую любимую и нежную улыбку.
и прежде чем он успевает раскрыть рот, удивлённо выдохнуть от перемешанных чувств — от восхищения, от неверия, от с к у ч а н и я, — ацуши делает шаг навстречу, продолжая смущенно улыбаться и перебирать в руках вырванную глянцевую страничку из альбома.
— ты ведь не думал, что твои друзья не пропустят меня за кулисы без билета?
и мир акутагавы рушится, когда он бросается к нему, целуя, как сумасшедший. распадается на части, пока их губы сминаются в тепле, зубы стучатся от голода, от непонятной боли, пока поцелуй не становится влажным от слюны и слёз — вперемешку с сожалениями о потерянном времени.
а мир ацуши собирается воедино.
и ведь правда — чтобы увидеть рюноске ему никогда не нужен был билет.
достаточно было быть им любимым.
7
#sketch@swallowcoals
#hc@swallowcoals
акутагава, который учится любить.
учится медленно.
невыносимо медленно и тошнотворно, пока стыд от непривычной нежности давит на его рёбра, выбивает приглушённые хрипы от желания делать всё быстро и резко.
от желания жить и выражать свои мерзкие чувства рвано и драно: грубыми толчками, громкими словами, с широко раскрытым ртом, из которого вытекает лишь гной, перемешанный с кровью, и собравшаяся во впалом животе готовность уничтожить проникающий в сердце свет.
в нём царствует и упивается безнаказанность, пирует жажда делать всё так, как он умеет с самого детства — с острыми зубами, готовыми от бешенства в протянутую руку вцепиться и обглодать до костей:
кусать, кусать, кусать.
разрывать на части, как шматок мяса, брошенный на растерзание несчастному животному, подбитому под ребра; размазанному по асфальту орбиталью из вязкой крови и остатков кривящегося от ненависти лица.
акутагава знает несколько искусств, и каждое из них доведено до абсолюта:
защищать себя и воздвигать стены там, где все вокруг безоружны, чтобы не оставлять шанса на наступление.
перекрикивать, когда страшно быть неуслышанным, разрушать своими руками, чтобы не становиться разочарованием.
делать больно, потому что лишь в боли можно чувствовать себя живым, — от неё не стыдно, не страшно, предсказуемо.
предсказуемо до каждого удара, до каждой густой ниточки слюны, которую сплёвывает в отражение зеркала
(лишь бы не отвечать самому себе на вопросы).
но рядом с ацуши пёс внутри рюноске слушает команды.
учится не дробить оголённую бледную плоть зубами, не предавать ладонь кормящего его нежностью — он учится глотать.
глотать всю злость, что копится противным ядом у него где-то в горле, чтобы потом сблевать её в гордом одиночестве — там, где ацуши не увидит.
учится отказу от немой диеты, учится пробовать что-то кроме вязкой желчи, оседающей на языке — ведь он любит так много, так непростительно много вкусов, которые во рту могли бы перебить впитавшуюся в десны кровь.
акутагава учится вспоминать:
сахар, мягкую карамель, запах ванили и ландыша, цветущего по весне.
акутагава учится принимать:
мягко-белое, спутанное, пушистое полотно, скользящее нежностью сквозь пальцы— волосы ацуши, сжатые у корней.
нежные руки, покрытые перчатками. теплые, что на его ладонях и коротких линиях выжигают пожары, из-за которых хочется кусать губы.
легкие поцелуи в лицо россыпью по каждому шраму, по каждому грубому рубцу, уходящему вглубь кожи.
рюноске учится проглатывать вулканы, опаляющие рот; поедать оползни, летящие вниз по глотке — лишь бы не сделать больно, лишь бы не оступиться вновь в таком простом,
но таком непростительном проклятии под именем
л ю б о в ь.
и всё, что ацуши может ему дать, это искусство терпения и смирения: сквозь раздробленные кости, переломанные и стёртые в порошок пальцы, что продолжают ласкать измазанные кровью скулы с вожделением и принятием.
его душа такая широкая, и открывается лишь шире, светит лишь ярче, чтобы акутагава наконец научился.
чтобы акутагава остался — и как бы противно ни было, разбиваясь от боли, раз за разом подставлял лицо
лишь
под его
ладони.
#hc@swallowcoals
акутагава, который учится любить.
учится медленно.
невыносимо медленно и тошнотворно, пока стыд от непривычной нежности давит на его рёбра, выбивает приглушённые хрипы от желания делать всё быстро и резко.
от желания жить и выражать свои мерзкие чувства рвано и драно: грубыми толчками, громкими словами, с широко раскрытым ртом, из которого вытекает лишь гной, перемешанный с кровью, и собравшаяся во впалом животе готовность уничтожить проникающий в сердце свет.
в нём царствует и упивается безнаказанность, пирует жажда делать всё так, как он умеет с самого детства — с острыми зубами, готовыми от бешенства в протянутую руку вцепиться и обглодать до костей:
кусать, кусать, кусать.
разрывать на части, как шматок мяса, брошенный на растерзание несчастному животному, подбитому под ребра; размазанному по асфальту орбиталью из вязкой крови и остатков кривящегося от ненависти лица.
акутагава знает несколько искусств, и каждое из них доведено до абсолюта:
защищать себя и воздвигать стены там, где все вокруг безоружны, чтобы не оставлять шанса на наступление.
перекрикивать, когда страшно быть неуслышанным, разрушать своими руками, чтобы не становиться разочарованием.
делать больно, потому что лишь в боли можно чувствовать себя живым, — от неё не стыдно, не страшно, предсказуемо.
предсказуемо до каждого удара, до каждой густой ниточки слюны, которую сплёвывает в отражение зеркала
(лишь бы не отвечать самому себе на вопросы).
но рядом с ацуши пёс внутри рюноске слушает команды.
учится не дробить оголённую бледную плоть зубами, не предавать ладонь кормящего его нежностью — он учится глотать.
глотать всю злость, что копится противным ядом у него где-то в горле, чтобы потом сблевать её в гордом одиночестве — там, где ацуши не увидит.
учится отказу от немой диеты, учится пробовать что-то кроме вязкой желчи, оседающей на языке — ведь он любит так много, так непростительно много вкусов, которые во рту могли бы перебить впитавшуюся в десны кровь.
акутагава учится вспоминать:
сахар, мягкую карамель, запах ванили и ландыша, цветущего по весне.
акутагава учится принимать:
мягко-белое, спутанное, пушистое полотно, скользящее нежностью сквозь пальцы— волосы ацуши, сжатые у корней.
нежные руки, покрытые перчатками. теплые, что на его ладонях и коротких линиях выжигают пожары, из-за которых хочется кусать губы.
легкие поцелуи в лицо россыпью по каждому шраму, по каждому грубому рубцу, уходящему вглубь кожи.
рюноске учится проглатывать вулканы, опаляющие рот; поедать оползни, летящие вниз по глотке — лишь бы не сделать больно, лишь бы не оступиться вновь в таком простом,
но таком непростительном проклятии под именем
л ю б о в ь.
и всё, что ацуши может ему дать, это искусство терпения и смирения: сквозь раздробленные кости, переломанные и стёртые в порошок пальцы, что продолжают ласкать измазанные кровью скулы с вожделением и принятием.
его душа такая широкая, и открывается лишь шире, светит лишь ярче, чтобы акутагава наконец научился.
чтобы акутагава остался — и как бы противно ни было, разбиваясь от боли, раз за разом подставлял лицо
лишь
под его
ладони.
6
зажигалка щёлкает в кромешной темноте, и крохотное оранжевое пламя отражается в глазах-бусинах яркой плывущей искрой. ацуши задерживает дыхание в изумлении — огонь так близко к лицу, так близко к коже, что почти целует тепловой волной, мягко пробираясь вдоль его румяных щёк, заставляя рюноске тихо усмехнуться.
от его дыхания в воздухе образуется пар: пока в непослушной метели кружатся снежинки, падающие на блеклые ресницы, мороз кусает неприкрытую кожу, но ацуши совершенно не чувствует холода. его пальцы сплетаются с тонкими пальцами рюноске, что краснеют от кусающего ветра, а сердце пропускает удары, когда между губ рюноске оказывается сигарета, что тут же зажигается, подобно крохотному фитилю, и забивает пространство плотным дымом.
— хочешь попробовать? — акутагава спрашивает шёпотом, почти мурлычет, носом зарывается в холодную щёку, оставляя на ней испарину тёплого воздуха.
рюноске такой холодный, но такой до невозможности тёплый —
ацуши вздрагивает, и, словно завороженный, тянется ближе.
лишь бы укрыться от зимней стужи, ныряя с головой в ту, что в чужом сердце и глазах.
— мои родители сказали мне больше не видеться с тобой, — ацуши вдруг проговаривает, виновато улыбаясь, и на чужой спине вырисовывает пальцем узоры сквозь плотное зимнее пальто.
рюноске расслабляется, покорно прикрывая глаза, и тихо смеется, прижимая задымленные губы к его холодной щеке. испарина вместе с табачным маревом облизывает кожу, и ацуши хмурится, отворачивая голову в сторону с надутыми губами.
промерзшие качели под ним скрипят, покачиваются медленно, поддаваясь весу чужого тела. ацуши шаркает ногами по промерзшей земле, разрыхляет расстелившийся хлопьями снег, и снова улыбается, потому что рюноске довольно хмыкает, опускаясь перед его лицом.
— и? перестанешь?
ацуши прикусывает губы от смущения, отводит взгляд в сторону, потому что от улыбки сводит скулы, а мороз кусается, кусается — как чёрные глаза-омуты в игривой манере, от которой никуда не спрячешься.
— никогда! — выпаливает громко. — но… если они узнают, что я курю, тогда ты тем более меня не увидишь.
— вот как?
недолго думая, рюноске стряхивает тлеющий пепел с конца сигареты легким движением пальцев, и задумчиво тянет выдох.
— тогда давай поцелуемся.
ацуши выпучивает глаза: те вмиг становятся похожими на янтарные пуговицы, стоит лишь белым ресницам распушиться и задрожать от удивления. он медленно смаргивает влагу от растаявших на ворсинках волос снежинок, а затем выдыхает клубок горячего пара, едва разъединяя губы.
— что?
— ты ведь не сказал, что не хочешь пробовать, — отвечает акутагава, медленно подстраиваясь между чужих бёдер: ацуши схватывает промерзшие цепи от качелей, задерживая дыхание, не в силах отвести взгляд. — лишь то, что родители будут ругаться, если узнают, что ты куришь.
и его ноги ощутимо вздрагивают, трясутся где-то в коленях. в голове, проносясь беспорядочным шумом, отстукивает ритм сердца и плавится линия защиты.
— так что… — бархатный голос ложится на уши ацуши ласкающей волной, заставляющей задержать дыхание. — думаю, они будут не против, если мы немного схитрим?
губы останавливаются в сантиметре. время по секундам тянется, как вязкая карамель, и ацуши кажется, что если он сейчас вздохнёт, то всё исчезнет — вместе с разлетающимися холодными хлопьями, вместе с его крепко сжатыми пальцами, что от очарованности впиваются в покрытые инеем цепи. будто пальцы примёрзли и их не разорвать, из плена не вылезти — остаётся лишь смиренно сомкнуть дрожащие ресницы, выдыхая с последними силами покорное, ласковое:
— да.
и тогда мягкие губы соприкасаются с его, растапливая поселившиеся на них хрусталики льда, а мир вдруг останавливает ход. всё взмывает в невесомость, от которой в животе скручивается тугой, горячий узел — странный, щекочущий, пугающе-сладкий в контрасте с лёгкой дымкой ментола и табака на самом кончике языка.
первый поцелуй.
от его дыхания в воздухе образуется пар: пока в непослушной метели кружатся снежинки, падающие на блеклые ресницы, мороз кусает неприкрытую кожу, но ацуши совершенно не чувствует холода. его пальцы сплетаются с тонкими пальцами рюноске, что краснеют от кусающего ветра, а сердце пропускает удары, когда между губ рюноске оказывается сигарета, что тут же зажигается, подобно крохотному фитилю, и забивает пространство плотным дымом.
— хочешь попробовать? — акутагава спрашивает шёпотом, почти мурлычет, носом зарывается в холодную щёку, оставляя на ней испарину тёплого воздуха.
рюноске такой холодный, но такой до невозможности тёплый —
ацуши вздрагивает, и, словно завороженный, тянется ближе.
лишь бы укрыться от зимней стужи, ныряя с головой в ту, что в чужом сердце и глазах.
— мои родители сказали мне больше не видеться с тобой, — ацуши вдруг проговаривает, виновато улыбаясь, и на чужой спине вырисовывает пальцем узоры сквозь плотное зимнее пальто.
рюноске расслабляется, покорно прикрывая глаза, и тихо смеется, прижимая задымленные губы к его холодной щеке. испарина вместе с табачным маревом облизывает кожу, и ацуши хмурится, отворачивая голову в сторону с надутыми губами.
промерзшие качели под ним скрипят, покачиваются медленно, поддаваясь весу чужого тела. ацуши шаркает ногами по промерзшей земле, разрыхляет расстелившийся хлопьями снег, и снова улыбается, потому что рюноске довольно хмыкает, опускаясь перед его лицом.
— и? перестанешь?
ацуши прикусывает губы от смущения, отводит взгляд в сторону, потому что от улыбки сводит скулы, а мороз кусается, кусается — как чёрные глаза-омуты в игривой манере, от которой никуда не спрячешься.
— никогда! — выпаливает громко. — но… если они узнают, что я курю, тогда ты тем более меня не увидишь.
— вот как?
недолго думая, рюноске стряхивает тлеющий пепел с конца сигареты легким движением пальцев, и задумчиво тянет выдох.
— тогда давай поцелуемся.
ацуши выпучивает глаза: те вмиг становятся похожими на янтарные пуговицы, стоит лишь белым ресницам распушиться и задрожать от удивления. он медленно смаргивает влагу от растаявших на ворсинках волос снежинок, а затем выдыхает клубок горячего пара, едва разъединяя губы.
— что?
— ты ведь не сказал, что не хочешь пробовать, — отвечает акутагава, медленно подстраиваясь между чужих бёдер: ацуши схватывает промерзшие цепи от качелей, задерживая дыхание, не в силах отвести взгляд. — лишь то, что родители будут ругаться, если узнают, что ты куришь.
и его ноги ощутимо вздрагивают, трясутся где-то в коленях. в голове, проносясь беспорядочным шумом, отстукивает ритм сердца и плавится линия защиты.
— так что… — бархатный голос ложится на уши ацуши ласкающей волной, заставляющей задержать дыхание. — думаю, они будут не против, если мы немного схитрим?
губы останавливаются в сантиметре. время по секундам тянется, как вязкая карамель, и ацуши кажется, что если он сейчас вздохнёт, то всё исчезнет — вместе с разлетающимися холодными хлопьями, вместе с его крепко сжатыми пальцами, что от очарованности впиваются в покрытые инеем цепи. будто пальцы примёрзли и их не разорвать, из плена не вылезти — остаётся лишь смиренно сомкнуть дрожащие ресницы, выдыхая с последними силами покорное, ласковое:
— да.
и тогда мягкие губы соприкасаются с его, растапливая поселившиеся на них хрусталики льда, а мир вдруг останавливает ход. всё взмывает в невесомость, от которой в животе скручивается тугой, горячий узел — странный, щекочущий, пугающе-сладкий в контрасте с лёгкой дымкой ментола и табака на самом кончике языка.
первый поцелуй.
6
первый поцелуй ацуши был зимой: под лёгкое завывание ветра и кружащуюся метель, под скрип старых металлических качелей, от которых под пальцами колется иней, расползаясь по бледной коже подобием ярко-красных узоров.
он был в ужасающий холод и одинокий, бесконечно одинокий день, который начался заново, стоило его глазам посмотреть в родные, которые ждал так долго, ради которых сбегает из дома по вечерам, лишь бы на секунду заглянуть.
и пусть вокруг дикого холода вырастут миллионы бастионов: он не чувствует и доли кусающей стужи, когда рюноске мягко улыбается ему в губы, вжимаясь со всем оставшимся в груди теплом.
а когда последняя снежинка, застрявшая в белых ресницах, тает, ацуши наконец понимает: рядом с рюноске ему впервые в жизни не холодно.#sketch@swallowcoals
он был в ужасающий холод и одинокий, бесконечно одинокий день, который начался заново, стоило его глазам посмотреть в родные, которые ждал так долго, ради которых сбегает из дома по вечерам, лишь бы на секунду заглянуть.
и пусть вокруг дикого холода вырастут миллионы бастионов: он не чувствует и доли кусающей стужи, когда рюноске мягко улыбается ему в губы, вжимаясь со всем оставшимся в груди теплом.
а когда последняя снежинка, застрявшая в белых ресницах, тает, ацуши наконец понимает: рядом с рюноске ему впервые в жизни не холодно.
4
#fic@swallowcoals
🚬 файлы работы в комментариях.
прихожу к вам с очень интересной хорни-обновой, поскольку решила, что бист! шинсоукоку жизненно необходим ваншот с сексом на офисном столе.
там даже (!!) есть небольшой сюжет, в общем, как обычно, вы меня знаете, ко всему обязательно нужно подвести.
на фикбук, думаю, выгружу чуть позже, заходить вас туда просить не буду, но ссылочку в комментарии всё-таки скину, как пройдусь по тексту и отредактирую на возможное носокривительное. кто сможет потом зайти туда и оставить лайк — буду очень благодарна!
как всегда спасибо за отзывы, если таковые будут!🚬
Терпение натягивается тонкой леской, которая обрывается, стоит Акутагаве скосить свой взгляд на его искусанные губы.
О, нет. Абсолютно нет.
прихожу к вам с очень интересной хорни-обновой, поскольку решила, что бист! шинсоукоку жизненно необходим ваншот с сексом на офисном столе.
там даже (!!) есть небольшой сюжет, в общем, как обычно, вы меня знаете, ко всему обязательно нужно подвести.
на фикбук, думаю, выгружу чуть позже, заходить вас туда просить не буду, но ссылочку в комментарии всё-таки скину, как пройдусь по тексту и отредактирую на возможное носокривительное. кто сможет потом зайти туда и оставить лайк — буду очень благодарна!
как всегда спасибо за отзывы, если таковые будут!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
6
мне кажется, или… ей очень нравятся шинсоукоку…
(админ ебальником светанёт, спасибо.)
6
Forwarded from ロルフィ(роруфи) (Рору)
фу какие непотребства!!! (фулл в щп)
нарисовано по этому фанфику
нарисовано по этому фанфику
1
#au@swallowcoals
в отчаянной попытке борьбы с тревожностью ацуши сталкивается со своеобразной проблемой, с которой ему помогает первый встречный незнакомец.
или же au, в которой ацуши по ошибке записывается на парную терапию и просит рюноске притвориться его парнем.
валентинка для моей дорогой и замечательной фузи. с днём святого валентина, любимая!
Please open Telegram to view this post
VIEW IN TELEGRAM
1