Есть книги, которые на тебя, как это называется на учительском языке, повлияли. А есть те, что обнаружились бы в самом составе твоего устройства, если бы его можно было проанализировать, как зубную эмаль и кости, по которым довольно точно выясняют, где человек рос. Среди вторых у меня — "Похищение быка из Куальнге" в серии Литературные памятники, увесистая книжечка традиционного для литпамятников болотного цвета. Она вышла в 1985, то есть, читать её я начала лет в десять-одиннадцать — и продолжаю по сию пору.

И дело, в общем, не в сюжетах, хотя они прекрасны. Дело в интонации. Вот ты обращаешься к камню, как если бы это был Фергус, тебя окутывает туман, Фергус является в зелёном с алой вышивкой плаще, при мече с золотой рукояткой, рассказывает всё "Похищение" от начала до конца, как было... и это кажется разумным, заключает безымянный повествователь.

Или устойчивая нарративная формула: "Как произошло то-то? — Нетрудно сказать". От неё я, наверное, не избавлюсь никогда, да и не больно хотелось. Любой рассказ легче идёт, если начать его с этого нетрудно, ní hansae.

Кажется разумным; нетрудно сказать.

С днём святого Патрика.

К предыдущему.

Студенты-журналисты, зайцы мои, встречались с ирландским эпосом только на первом курсе, во вторую сессию — и гинули если не сотнями, как у Некрасова, то в количествах изрядных, не имея привычки к архаике.

Кухулина так звали за то, что он съел собаку (нет, есть собаку ему было как раз запрещено, собака — его инициационный тотем, он пса кузнеца Кулана убил и служил у него во псах, за что и получил прозвище, Пёс Кулана); у Кухулина проблемы с глазами и волосы электризуются страшно (это про оборотничество во гневе, когда один глаз уходил вглубь головы, а второй выпучивался, волосы вставали дыбом, как иглы, и с них капала кровь); Кухулин не хотел драться с Фердинандом, но пришлось (Фер Диад его звали, молочный брат и побратим, но противник в бою).

И, конечно, прыжок героического лося, боевой приём Кухулина, про который мне почти каждый год рассказывал кто-нибудь из бедных зайцев. Там на самом деле "геройский прыжок лосося", конечно: как выскочит, как выпрыгнет, пойдут клочки по закоулочкам.

Поэтому нынешний мем про лося/лосося — ищите сами, если не знаете — вызывает у меня прилив ностальгии и некоторое умиление.

И снова скальд чужую песню сложит и как свою её произнесёт.

У Старшины Шекспира меня спросили, смотрела ли я "Гамнета" — он по-русски, конечно, Гамнет, потому что Гамлет же, чего выпендриваться — с оскароносной Джесси Бакли, и, если да, то как мне.

"Гамнета" я сперва читала, потому что переводила другой роман Мэгги О'Фаррелл, Instructions for a Heatwave, который издатели зачем-то переименовали в "Пока тебя не было". Не шедевр, но очень славно сделанная живая книжка, почему я и взялась за "Гамнета".

И осталась в недоумении, которое при просмотре кино сменилось неловкостью — вернее, смутным переживанием, имя для которого есть, наверное, в японском или ином неведомом языке, чем-то вроде зубной боли во всём организме. Так ещё бывает, когда скрипит по стеклу пенопласт, или у соседки в транспорте — духи.

Во "Влюблённом Шекспире" хотя бы была вышивка по столь же невыносимо плоской сюжетной канве, но там Стоппард, светлая ему память, поработал, а тут, видимо, никого не нашлось. Или по нынешним временам эта психотерапевтическая методичка с рекламно-красивым видеорядом считается, как в театре говорят, самоигральной.

Обидно то, что Джесси Бакли действительно прекрасная актриса, было бы ей ещё что играть, кроме этюдов на тему сырых эмоций, какие на первом курсе отрабатывают.

Всё не могла поймать, что мне напоминает это "все плакали", потом щёлкнуло: вот же!..

Одной из первых неожиданно приносит рассказ "Неравная пара" Тамара.

Мы читаем... Бедный, но гениальный музыкант дает уроки сиятельной княжне. У нее — глаза! У нее — ресницы! У нее — носик и ротик! У нее шейка! У нее — золотые кудри, нежные, как шелк. У нее прелестные ручки и крохотные ножки! Описание красоты молодой княжны занимает почти целую страницу. У бедняка музыканта нет ни ручек, ни ножек, ни шейки, ни ротика. У него только глаза — "глубокие, как ночь", смелые и решительные. Он необыкновенно умный, образованный и талантливый. Молодые люди влюбляются друг в друга. Однажды юная княжна играет на арфе; музыкант слушает сперва спокойно, но потом, придя в экстаз, склоняется к ногам юной княжны и целует ее туфельку. Молодые люди мечтают пожениться. Об этом узнают старый князь и старая княгиня и решают отдать свою дочь в монастырь: пусть живет до самой смерти монахиней, но только не женой бедного музыканта! Подслушав это родительское решение, молодая княжна бежит к озеру, ее белая вуаль развевается по ветру; она бросается в озеро и тонет. Бедняга музыкант бросается за ней — и тоже тонет. Конец.

Тамара приносит это произведение мне.

— Почитай... - говорит она. — Не знаю, хорошо ли вышло... Но имей в виду: дедушка, Иван Константинович, читал — и плакал! Слезами плакал!

Бедный Иван Константинович! Он вспомнил свою молодость и свою горькую любовь.

Помолчав, Тамара добавляет:

— Если вы все найдете, что конец слишком печальный, так я могу написать другой: бедный музыкант спас княжну, когда она уже совсем, совсем утопала ну, прямо, можно сказать, уже пузыри по воде шли. Музыкант выловил ее из озера. После этого сердца ее родителей смягчились, и они разрешили молодым людям пожениться. Они поженились — и жили очень, очень счастливо... Конец.

Этот рассказ — "Неравная пара" — обходит весь класс, и все плачут над ним! Мы, редакторы, в отчаянии: все плачут — значит, это хорошо?

Сашенька и её умненькие подружки просто были ещё слишком молоды, чтобы понимать, что бесстыдная слезодавилка, да ещё и под хорошую музыку, легко преодолевает гематоэнцефалический барьер, особенно у чистых душ.

А бедная Андалузия была несчастная страдалица.

Родители мои дружили с актёрами, поэтому мы бывали званы на открытые прогоны и сдачи, а по приглашению на регулярные спектакли у нас ходила бабушка — нарядная, при брошке и специальной театральной сумочке, куда помещались это самое приглашение, номерок из гардероба, носовой платок и расчёска. Возвратившись из театра, бабушка говорила:

— Какой же (вписать имя пригласившего) прекрасный артист!.. Сколько слов выучил!

Чем дольше живу, тем отчётливее понимаю, что зритель в массе своей судит примерно так же. А уж если артист в кадре некрасиво плачет и дал себя какой-нибудь дрянью вымазать!..

Прекрасный, прекрасный артист.

По-моему, сегодня вам совершенно необходима Мариана Флорес с тамбурином на финальном поклоне после Монтеверди.

#нельзяне

По-моему, сегодня вам необходимы подснежники в Михайловском саду.

В Петербурге есть Уэс Андерсон. Только лучше.

Карл V Габсбург, говорят, лично отрепетировал свои похороны — известно, хочешь, чтобы было как надо, сделай сам.

Специально для этих похорон Матео Флеча, придворный композитор, учивший инфант музыке, написал вот эту вещь, El Fuego, от которой мало что сохранилось. Но то, что сохранилось, записал Симон-Пьер Бестион со своей Compagnie La Tempete, 24 апреля выйдет диск.

Если похороны, то только такие.

Однажды ночью я поднял голову и удивился. Корабль мой никуда не летел, дом стоял на месте и было совершенно светло. Лампочка ничего не освещала, была противной и назойливой. Я потушил её, и омерзительная комната предстала предо мною в рассвете. На асфальтированном дворе воровской беззвучной походкой проходили разноцветные коты. Каждую букву на листе можно было разглядеть без всякой лампы.

— Боже! Это апрель! — воскликнул я, почему-то испугавшись, и крупно написал:

«Конец».

Булгаков, конечно, кто же ещё.
"Театральный роман".

И, конечно, #нельзяне

Петербургское, по поводу и без.

Тут в комментах опять завели про то, что "Двенадцать стульев" написал Булгаков.

Стюардессу эту выкапывают временами самые разные люди — с переменным успехом, поскольку стюардесса и изначально не блистала, и с годами не хорошеет. Но надо же о чём-то писать в интернете, надо же публику шевелить!..

Я бы ещё поняла, если бы Катаев: он, в конце концов, младшенькому с приятелем и подкинул идею о брильянтах, зашитых в стул, и пообещал рукой мастера пройтись, и написал об этом неоднократно. Рука мастера, правда, не понадобилась, младшенький с приятелем на фельетонах, заметках и скетчах натренировали руки любому мастеру на зависть. Если внимательно почитать этот массив текстов, да ещё записные книжки Ильфа прибавить, — кто до сих пор не, очень, очень советую! — станет очевидно, откуда растёт дилогия. Вот Петров нарабатывает приёмы построения фабулы, вот Ильф оттачивает афористичность и метафорику, один и тот же материал, модную дамочку-нэпманшу, они разрабатывают каждый по-своему, и у Петрова получается сатирическая новелла "День мадам Белополякиной", а у Ильфа эссе в старинном жанре "анатомии" — "Молодые дамы". По записным книжкам Ильфа разбросаны заметки с фамилиями, фразочками, находками, которые потом врастут в дилогию. Всё на виду, всё ясно.

И с Булгаковым тоже всё на виду, он в это время женат на Любови Белозерской, Любанге, которая ведёт дневники, подробнейше описывая, над чем М.А. работает, с кем встречается, что вообще происходит в его жизни. Происходит масса всего, туда просто некуда втиснуть ещё и большой полноценный роман.

Что же до любимого довода конспирологов: Бендер-де — вылитый Аметистов из "Зойкиной квартиры", а Воробьянинов — Обольянинов оттуда же, даже звучит похоже, то-то же!.. Братья Катаевы и Ильф Художественный* театр не жаловали, не ходили туда, а опубликована "Зойкина квартира" при жизни Ильфа и Петрова не была. Но если Булгаков читал им пьесу — как не зацепиться за звучную фамилию, как не спародировать-то, вы что.

В подобной окололитературной конспирологии есть нечто очень человеческое, с одной стороны, и очень вульгарное, с другой; хотя почему с другой, это та же сторона. Дайте нам подлинной правды, тайной, не для всех, той, которая открыта только имеющим допуск. Дайте нам самого дела, на котором Пушкин написал "Конька-Горбунка", Булгаков Бендера, а Шекспира написали вообще все, включая королеву Елизавету Генриховну. Пустите нас в тот чаемый, брильянтовым дымом полный спецхран, где станет видимо далеко во все концы света, и все обратятся тайными собачьими принцами. Хотя, небось, у вас там ещё пять спецхранов за первым, один другого специальнее.

Здесь уместен анекдот про тазик пельменей, но я удержусь.
_______

*поправка: Вахтанговский

Сказочную Богемию, у которой есть морское побережье, придумал в 1588 году Роберт Грин — именно королём Богемии был Пандосто, приревновавший жену свою Белларию к другу детства, королю Сицилии; "Пандосто: Триумф Времени" книга и называлась в первом издании. Для второго, в 1607, Грин её переименовал в "Дораста и Фавинию", по именам молодых влюблённых, вокруг которых выстроен сюжет. Шекспир этот сюжет позаимствует для "Зимней сказки", богемский принц у него станет Флоризелем, а общее настроение — чуть менее мрачным, хотя история тоже не сахарная.

А вот уже шекспировский принц Богемии Флоризель породит в литературе второй половины XIX века двух персонажей.

Во-первых, собственно, богемского принца Флоризеля у Стивенсона в "Новых арабских ночах" (1878) — в советской экранизации его назначили наследным принцем Бакардии, во избежание путаницы с Богемией-Чехией, тогда частью дружественной Чехословакии; забавно, конечно, что, пытаясь уйти от "богемы" и всего ассоциативного с ней ряда, сценаристы упёрлись в остров Бакарди, знаменитый прежде всего благодаря рому.

Во-вторых, короля Богемии, в принцах имевшего неосторожность спутаться с певицей и авантюристкой Айрин — у нас её, как и жену Сомса Форсайта, принято называть на французский манер Ирэн, но они обе, конечно, Айрин в оригинале — Адлер, в "Скандале в Богемии" Дойла (1891), с которой и началась бешеная популярность новелл про Холмса.

Богемцы, давшие название и этому образу жизни, и самой "творческой интеллигенции" — это, разумеется, цыгане, которых европейцы считали пришельцами из восточной Европы, в том числе, Чехии-Богемии. К середине XIX века слово закрепилось в качестве романтического самоназвания нищей и беспутной творческой молодёжи Латинского квартала, а мировую популярность обрело после публикации книги Анри Мюрже "Сцены богемной жизни" (1851).

Никакими цыганскими принцами — и тем более, богемой артистической! — ни Дораст Грина, ни Флоризель Шекспира не были, но кого это теперь волнует, значение закрепилось.

И, главное, как отделаться от мысли, что это Флоризель Стивенсона у Дойла вырос и остепенился, как шекспировский Хэл, унаследовал трон Богемии, жениться пора — и надо же, такая незадача, богемная молодость аукается.

Nomen est omen, куда деваться.

Что это было.

У нас в семье есть любимая театральная байка. Идёт спектакль, в котором задник представляет собой ряд дверей. По ходу действия герой должен дёргать их, восклицая: "Заперто!.. Заперто!" — но артист замечает, что одна дверь не то что не заперта, а еле держится в декорации, и трогать её нельзя. И вот он дёргает двери одну за другой, — "Заперто!.. Заперто!" — доходит до незакреплённой, смотрит на неё и отчётливо, сценическим голосом произносит:

— И эта. Тоже. Крепко. Заперта.

Телеграм, если верить новостям, тоже крепко заблокирован. Буквально ничего нельзя запостить. Новенький набор эмодзи "чер.но.вик" оказался очень кстати.

Почему по-китайски?
Ну, во-первых, китайская грамота. Во-вторых, с прошлого лета я убегаю от деменции, занимаясь китайским с известной зелёной совой. Да, знаю, что язык так не выучишь, но пятнадцать минут нового в день кормят мозг дофамином и дисциплируют его обладателя. Написано там, кстати, "давайте, я переведу эту книгу" — что ещё-то?

Разочарованным же тем, что такого дяди племянница а вавилоны на голове химера участвует в дурацких флешмобах, на всякий случай сообщу, что ещё я ем майонез и люблю срезанные цветы, гулять так гулять.

— А так вообще бывает? — растерянно спросил он. — Это же, получается, сколько надо пролететь?..

Лиса вскинула хвост, припала на передние лапы и зевнула, показав острые белые зубы. Между ними сверкнул, как пламя, алый язык.

— На земле чего только не бывает, — она снова уселась и обвилась хвостом. — Попутный ветер. Воздушные потоки. Воля богов. Атмосферные фронты.
— И что теперь делать?

Он, казалось, был готов заплакать от растерянности и обиды. Совсем ещё ребёнок. Лиса прищурилась: сколько ему?.. с ними не поймёшь, то ли четырнадцать, то ли тридцать; да и разницы-то.

— Ты мог бы меня приручить, досточтимый принц, — наконец, сказала она, поклонившись.
— Как это — приручить? — опешил он.
— Это давно забытое понятие, — объяснила Лиса. — Оно означает: создать узы.
— Узы?
— Именно так.
— Как это — узы?

Лиса нетерпеливо шевельнула хвостом.

— Нити. Связи. Ты, господин, для меня пока всего лишь молодой принц, точно такой же, как сто тысяч других молодых принцев... 

Он расхохотался, но, смутившись, закашлялся и спросил:

— Ты видела сто тысяч молодых принцев?

Жёлтые лисьи глаза потеплели и засветились янтарём.

— Больше, одзи-сама, много больше. Ванцзы, раджапутра, кумара, анакс, унга, принц, — она улыбнулась, — царевич — как бы они себя ни называли, слова только мешают понимать суть. Согласись, пока ты для меня — один из многих. И, не обижайся, ты мне не нужен. Да и я тебе не нужна, я для тебя всего лишь лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь!..
— Мы станем нужны друг другу? — спросил он неожиданно серьёзно.

Лиса взглянула на него. Как тут понять: ждёт ответа, приоткрыв рот от сосредоточенности, брови сдвинул — ему может быть и пять, просто рос не по дням, а по часам, как у них бывает.

— Да, — просто ответила она. — Ты будешь для меня единственным. И я буду для тебя одна в целом свете.
— Кажется, про узы я понял, — сказал он. — А зачем они?
— Для смысла, — ответила Лиса. — Вот скажи, есть в твоей жизни смысл?

Он нахмурился, помолчал, потом произнёс, глядя себе под ноги:

— Наверное. Что-то нравится, что-то нет. У меня есть цели какие-то, я к ним иду.
— Это понятно, — перебила его Лиса. — А зачем?

Целиком.

Текст этот я повторяю каждый год, уже много лет. Меняется только миниатюра, сегодня она работы Лоренцо Монако, 1396 года.


Это один из любимых моих сюжетов у человечества.

Ещё до зари — в сущей тьме — женщины выходят из дома, захватив всё необходимое, у них дело. Так получилось, что в этом мире у женщин любая беда — ещё и дело, всех нужно встретить, накормить, за всеми помыть, не забыть ничего, собрать заранее на завтра, чтобы поутру не перебудить отплакавший своё и уснувший дом. Что бы ни было, надо встать затемно и двигать мир, где толкая, где волоком, не потому что хочется, но потому что привычка, выучка, арматура, которая стоит, даже когда всё обрушилось.

И вот они идут, коротко переговариваются, кутаются в траурные покрывала от рассветного холода, и нет в мире ничего, кроме горя.

Есть — и сейчас они об этом узнают.

Саратовский аэропорт не просто называется "Гагарин", он весь про космос: стенды, центрифуга, скафандр, капсула "Восток-1"... ну а как иначе, здесь Гагарин начал летать в аэроклубе, когда учился в индустриальном техникуме, самолёт в музее стоит, сюда же и вернулся из главного полёта.

Поэтому на посадку в аэропорту идёшь под переговоры перед стартом, сквозь арки с бегущей строкой стенограммы: "Проверка. — Есть проверка. — Как чувствуете себя? — Чувствую себя хорошо". И в рукав шагаешь, конечно, под неизбежное:

— Поехали!

А если очень повезёт, услышишь по трансляции главное обо всём:

— После команды "минутная готовность" пройдёт пять-шесть минуточек. Это нормально, будьте к этому готовы.

Это нормально.
Всегда готовы, товарищ главный конструктор.

"Прежде всего каждый читатель глубоко убежден, что он авторитет; один — потому, что дослужился до чина полковника, другой — потому, что написал книгу о минералогии, третий — потому, что знает, что тут и хитрости никакой нет: «Нравится — значит хорошо, не нравится — значит плохо; ведь поэзия — язык богов, ergo, я могу о ней судить совершенно свободно». Таково общее правило".

Гумилёв в 1919.

У него день рожденья нынче, у любимого навсегда.

Нет, я знала, что трамвай в Ленинграде пошёл уже весной 42-го, после самой страшной зимы, сперва только грузовые вагоны, потом и пассажирские.

А вот то, что пассажирское движение заново запустили в день рожденья Гумилёва — это у меня в мозгу звякнуло, совместившись, только сегодня, 15 апреля, в тот самый день.

...Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Жизнь иногда позволяет себе то, что вымарал бы любой редактор.