Что это было.

У нас в семье есть любимая театральная байка. Идёт спектакль, в котором задник представляет собой ряд дверей. По ходу действия герой должен дёргать их, восклицая: "Заперто!.. Заперто!" — но артист замечает, что одна дверь не то что не заперта, а еле держится в декорации, и трогать её нельзя. И вот он дёргает двери одну за другой, — "Заперто!.. Заперто!" — доходит до незакреплённой, смотрит на неё и отчётливо, сценическим голосом произносит:

— И эта. Тоже. Крепко. Заперта.

Телеграм, если верить новостям, тоже крепко заблокирован. Буквально ничего нельзя запостить. Новенький набор эмодзи "чер.но.вик" оказался очень кстати.

Почему по-китайски?
Ну, во-первых, китайская грамота. Во-вторых, с прошлого лета я убегаю от деменции, занимаясь китайским с известной зелёной совой. Да, знаю, что язык так не выучишь, но пятнадцать минут нового в день кормят мозг дофамином и дисциплируют его обладателя. Написано там, кстати, "давайте, я переведу эту книгу" — что ещё-то?

Разочарованным же тем, что такого дяди племянница а вавилоны на голове химера участвует в дурацких флешмобах, на всякий случай сообщу, что ещё я ем майонез и люблю срезанные цветы, гулять так гулять.

— А так вообще бывает? — растерянно спросил он. — Это же, получается, сколько надо пролететь?..

Лиса вскинула хвост, припала на передние лапы и зевнула, показав острые белые зубы. Между ними сверкнул, как пламя, алый язык.

— На земле чего только не бывает, — она снова уселась и обвилась хвостом. — Попутный ветер. Воздушные потоки. Воля богов. Атмосферные фронты.
— И что теперь делать?

Он, казалось, был готов заплакать от растерянности и обиды. Совсем ещё ребёнок. Лиса прищурилась: сколько ему?.. с ними не поймёшь, то ли четырнадцать, то ли тридцать; да и разницы-то.

— Ты мог бы меня приручить, досточтимый принц, — наконец, сказала она, поклонившись.
— Как это — приручить? — опешил он.
— Это давно забытое понятие, — объяснила Лиса. — Оно означает: создать узы.
— Узы?
— Именно так.
— Как это — узы?

Лиса нетерпеливо шевельнула хвостом.

— Нити. Связи. Ты, господин, для меня пока всего лишь молодой принц, точно такой же, как сто тысяч других молодых принцев... 

Он расхохотался, но, смутившись, закашлялся и спросил:

— Ты видела сто тысяч молодых принцев?

Жёлтые лисьи глаза потеплели и засветились янтарём.

— Больше, одзи-сама, много больше. Ванцзы, раджапутра, кумара, анакс, унга, принц, — она улыбнулась, — царевич — как бы они себя ни называли, слова только мешают понимать суть. Согласись, пока ты для меня — один из многих. И, не обижайся, ты мне не нужен. Да и я тебе не нужна, я для тебя всего лишь лисица, точно такая же, как сто тысяч других лисиц. Но если ты меня приручишь!..
— Мы станем нужны друг другу? — спросил он неожиданно серьёзно.

Лиса взглянула на него. Как тут понять: ждёт ответа, приоткрыв рот от сосредоточенности, брови сдвинул — ему может быть и пять, просто рос не по дням, а по часам, как у них бывает.

— Да, — просто ответила она. — Ты будешь для меня единственным. И я буду для тебя одна в целом свете.
— Кажется, про узы я понял, — сказал он. — А зачем они?
— Для смысла, — ответила Лиса. — Вот скажи, есть в твоей жизни смысл?

Он нахмурился, помолчал, потом произнёс, глядя себе под ноги:

— Наверное. Что-то нравится, что-то нет. У меня есть цели какие-то, я к ним иду.
— Это понятно, — перебила его Лиса. — А зачем?

Целиком.

Текст этот я повторяю каждый год, уже много лет. Меняется только миниатюра, сегодня она работы Лоренцо Монако, 1396 года.


Это один из любимых моих сюжетов у человечества.

Ещё до зари — в сущей тьме — женщины выходят из дома, захватив всё необходимое, у них дело. Так получилось, что в этом мире у женщин любая беда — ещё и дело, всех нужно встретить, накормить, за всеми помыть, не забыть ничего, собрать заранее на завтра, чтобы поутру не перебудить отплакавший своё и уснувший дом. Что бы ни было, надо встать затемно и двигать мир, где толкая, где волоком, не потому что хочется, но потому что привычка, выучка, арматура, которая стоит, даже когда всё обрушилось.

И вот они идут, коротко переговариваются, кутаются в траурные покрывала от рассветного холода, и нет в мире ничего, кроме горя.

Есть — и сейчас они об этом узнают.

Саратовский аэропорт не просто называется "Гагарин", он весь про космос: стенды, центрифуга, скафандр, капсула "Восток-1"... ну а как иначе, здесь Гагарин начал летать в аэроклубе, когда учился в индустриальном техникуме, самолёт в музее стоит, сюда же и вернулся из главного полёта.

Поэтому на посадку в аэропорту идёшь под переговоры перед стартом, сквозь арки с бегущей строкой стенограммы: "Проверка. — Есть проверка. — Как чувствуете себя? — Чувствую себя хорошо". И в рукав шагаешь, конечно, под неизбежное:

— Поехали!

А если очень повезёт, услышишь по трансляции главное обо всём:

— После команды "минутная готовность" пройдёт пять-шесть минуточек. Это нормально, будьте к этому готовы.

Это нормально.
Всегда готовы, товарищ главный конструктор.

"Прежде всего каждый читатель глубоко убежден, что он авторитет; один — потому, что дослужился до чина полковника, другой — потому, что написал книгу о минералогии, третий — потому, что знает, что тут и хитрости никакой нет: «Нравится — значит хорошо, не нравится — значит плохо; ведь поэзия — язык богов, ergo, я могу о ней судить совершенно свободно». Таково общее правило".

Гумилёв в 1919.

У него день рожденья нынче, у любимого навсегда.

Нет, я знала, что трамвай в Ленинграде пошёл уже весной 42-го, после самой страшной зимы, сперва только грузовые вагоны, потом и пассажирские.

А вот то, что пассажирское движение заново запустили в день рожденья Гумилёва — это у меня в мозгу звякнуло, совместившись, только сегодня, 15 апреля, в тот самый день.

...Понял теперь я: наша свобода
Только оттуда бьющий свет,
Люди и тени стоят у входа
В зоологический сад планет.

И сразу ветер знакомый и сладкий
И за мостом летит на меня,
Всадника длань в железной перчатке
И два копыта его коня.

Жизнь иногда позволяет себе то, что вымарал бы любой редактор.

По вполне сознательной филиации идей который день катаю в голове семантический ореол четырёхстопного хорея в русском стихосложении.

Гаспаров пишет, что у него устойчивая связь с песней, как лирического, так и эпического рода, а за пределами песенного жанра — с духовной одой, образцом для которой служит протестантский религиозный гимн. То есть, когда Ломоносов перелагает Псалом 14 —

Господи, кто обитает
В светлом доме выше звезд?
Кто с Тобою населяет
Верх священный горних мест?

— именно этим размером, традиция вполне отчётлива.

Отчётлива она и у Жуковского в балладах, он и Шиллера так переводит, и сам пишет. Пушкин тоже так или иначе поддерживает песенно-балладную интонацию, от лёгкой юношеской поэзии до поздних стилизаций, но к ней в какой-то момент добавляется ещё и метафизическая, тревожно-субъективная: "Дар напрасный, дар случайный...", "Зорю бьют, из рук моих...", и, конечно, хрестоматийный школьный пример хорея вообще, "Мчатся тучи, вьются тучи...". Четырёхстопный хорей у Пушкина 1828-1830 гг. маркирует переход от реального к ирреальному, замечает Гаспаров.

Лермонтов, у которого четырёхстопным хореем — "На воздушном океане, без руля и без ветрил..." — перебивается ямб, по мнению Михаила Леоновича, прямо наследует Жуковскому. Возражать мэтру не стану, но, по мне, тут сплетаются все линии: и песенно-балладная, и духовная, от Ломоносова, и пушкинская метафизика.

А теперь немного отсебятины.

Пятистопный хорей в русском стихосложении почти всегда говорит о движении, с этим более-менее согласны все исследователи. Вечно в нём кто-то куда-то выходит: то один на дорогу, то на подмостки, то на высокий берег, на крутой, проходит разряды насекомых, или хотя бы тени побежали по воде, или тучи ходят хмуро. Ввязываться в спор о правомерности термина "лермонтовский цикл" мы не станем, боже упаси, не сейчас.

Хорей же четырёхстопный временами тянет запеть и поднять глаза к небу — или это желание запеть, глядя в небо, тянет за собой четырёхстопный хорей. От ломоносовского "выше звезд" к пушкинскому "в голубом эфира поле", — сквозь которое, конечно, просвечивает державинский темно-голубой эфир, но там не хорей, поскольку не песня — через лермонтовский воздушный океан к знакам Зодиака над просторами села и архангелам-владыкам, возникающим из воды. И круг замыкается, с псалмов начали, к Божьему причалу пришли.

Механизмы культурной памяти, так они и работают.

Много уже лет назад я рыла по работе артуриану и негодными глазами прочла в описании миниатюры, выданном библиотечным поиском, "Gawain and Gaheriet, his brother, encounter 2 squires carrying a dead body" не squires, a squirrels. Мир засиял сразу волшебными красками — и погас обратно, едва открылась страница.

А как бы, подумала я, хорошо было:

И вот сэр Гавейн и брат его сэр Гахерис долго ехали по лесу среди густой листвы. Вдруг видят: две белки несут прекрасного мёртвого рыцаря в полных доспехах, но только с непокрытой головой и всего в крови от смертельных ран.
— Увы! — сказал сэр Гавейн.

А правда, хорошо, отозвалось мироздание. Лили Сейка Джонс нарисует.

Золотые языки и список кораблей внутри. Нашенький, усохни моя душенька, филолог.

Есть безымянное и трудноуловимое переживание, которое я для себя называю "набоковским моментом" — имея в виду, по схожей с набоковской же привычкой к двоякому дыханию значений, и momentum тоже. Учитель физики ругивал нас за определения посредством "это когда", — всякая неуклюжесть есть леность, не-давание себе труда — но здесь некоторая косолапость формулировки уместна, ибо речь о бессилии как таковом. Итак, набоковский момент — это когда проёмы и скважины мироздания вдруг совмещаются и сами по себе, и с оными в уме, и всё объединяется превосходящим выражение смыслом, нанизанное на луч столь явного ощущения, что оно притворяется пониманием.

Никакого собственно понимания, ведущего к устойчивому знанию, в этом нет, механизмы сдвинутся, луч погаснет, и ты останешься с глупой улыбкой и затихающей в лобных костях волной; вот уже и нет ничего. Объяснить, что ты только что пережил, не выйдет, выйдет мычание и бубнёж, дюжина слоёв аэропупырчатых подобий, в которые ничего не завёрнуто, в которые завёрнуто ничего. Так волшебный народ не даёт рассказать о том, что открыл тебе лично, ты хохочешь, плачешь, поёшь да злишься, пытаясь.

Есть лишь один способ, Набоков так описывал перевод: воссоздать не само явление, но его воздействие, не дерево, но тень его, построив ни для чего другого не пригодную машину.

Фёдор Константинович видит зеркало, выгружаемое из мебельного фургона. Фёдор Константинович фокусируется в раздражении немецкой пошлостью на трамвайном попутчике, который оказывается русским. Безымянный рассказчик "Себастьяна Найта" бодрствует у палаты брата, слушая его дыхание, чтобы утром узнать, что брат вчера умер, и медсестра перепутала фамилии. Пнин роняет в мыльную воду щипцы для орехов и, уже пережив гибель аквамариновой чаши, извлекает из мойки, нет, разбитый бокал. Несчастное чудовище Гумберт поднимается на веранду Хейзов. Ганин смотрит на стропила строящегося дома.

Именинник переживает очередное "это когда" и воссоздаёт "когда" в полноте и отчётливости, мучительно знакомых мигренозникам. Боль и бессилие, которые мы приветствуем быстрой улыбкой.

Как радугу или розу.

Вдогонку.

Именинник нынешний в человеческой среде работает вроде лакмусовой бумажки; Набоков, Набоков, а вы что подумали? Сам бы он, разумеется, не отказал себе в удовольствии дать прямую кальку с Lackmusmilch, лакмусового молока, и ещё как-нибудь сыграл бы в пристенок с молоком человеческой доброты из "Макбета", которое у нас зачем-то "молоко сердечных чувств" в переводе Пастернака.

Вот некто посинел от прилива жёлчи при упоминании Набокова, дескать, это не Настоящая Русская Литература имени Мариванны, которая Учит Добру, далее везде. Сгущённая ad absurdum синева эта даёт Набокова-педофила, вы читали "Лолиту", меня стошнило, так нельзя написать, если сам не такой — а Достоевский убил дедушку лопатой, то есть, бабушку топором, а сэр Энтони Хопкинс убил всех и съел, а Чуковский взял и клюнул таракана, потому что нельзя, если не сам, не-воз-мож-но. Не троньте тех, кто так думает, это хорошие люди, лучшие люди, на них земля держится, они налоги платят.

Потому что с другой стороны некто цедит кисло, что в юности, да, был очарован плетением словес, плетением-с очарован был-с, но с годами осознал, что фиглярство это всё, пустое, и раскаялся, и отрёкся через печать. И краснеет, от осознания и раскаяния, вестимо.

Таких я опасаюсь, я вообще опасаюсь тех, кто отрёкся от того, чем был очарован в юности, и, вспоминая об этом, исполняется не благодарной нежности с опаловым переливом самоиронии, но толстомордого удовлетворения, что вырос и — поумнел. Нет, хочется пискнуть Петрушкою поверх ширмы, именно ты — не поумнел, просто был дураком с надеждой, что с тобой, дураком, чудо случится, ведь ты такой особенный, а потом, дурак, понял, что не особенный, да постановил, что и чудес не бывает.

Набоков умеет чудо для неособенных дураков, оно у него складывается из ерунды, завалявшейся по карманам, возникает на краю зрения, мелькает в прорехах вещественного плотного мира, где дважды два кушают овёс и сено, а текущая ситуация характеризуется нарастанием процессов. Радуга или роза, выгружаемое из фургона зеркало, ореол над сковородкой, ива, похожая на скай-терьера, запах бензинового выхлопа и цветущих лип.

Техническая возможность прекрасного мгновения без его остановки и сдачи души по договору. Он вам душу сберегает, а вы его фокусником считаете.

Ему бы понравилось.

Традиционно уже много лет вешаю этот фильм Барри Пёрвза в шекспировский день. Хотя нынче у знатоков принято заводить со значением глаза, мы, дескать, не знаем, когда родился Шекспир, крестили 26 апреля, вот 26 и будем отмечать... ну, пусть их.

А у нас праздник.

Ну и — гулять так гулять! — расскажу, что у Старшины теперь есть тэг #живойШекспир для фрагментов спектаклей или просто чтения оригинального текста разными понимающими людьми.

Сегодня там Рейф Файнс, бывал и раньше. И другие бывали, полистайте.

Форзиция, она же форсайтия, несмотря ни на что зацвела в нашей деревне Тропарёво.

Много уже лет назад мы с Олей Поволоцкой, в ЖЖ murmele, сочнили вдвоём историю о юности мисс Марпл. Вернее, коллизию сочнила Оля, а мне рассказала, жалуясь, что не выстраивается, как хотелось, противоречит канону. Пф, ответила я, да вот же как можно. И тогда вот как, и вот как, и ещё вот так.

"Напиши, а? — попросила Оля. — Не то я так и буду в двух предложениях суть пересказывать, а хочется, чтобы живое было".

И я села и написала; вернее, приподнялась на локтях, поскольку тяжело болела той зимой, даже сидеть могла с трудом. Эта история меня понемногу вытащила из болезни, вывела в весну, и я, дописав, встала на ноги.

Форзиция, она же форсайтия, зацвела в сюжете вместо Олей придуманного шиповника, потому что нам нужно было, чтобы события завершились к концу марта. Она и дала истории имя.

Оли нет уже скоро восемь лет как. В память о ней, с надеждой на всё-таки весну — "Жёлтые цветы".

Согласно словарю Даля,

Мартына-лисогона, день 14 апреля. На Мартына на лисицъ нападаетъ курячія слѣпота. На Мартына переселеніе лисъ со старыхъ въ новые норы.

14 апреля по старому стилю, по новому нынче, Мартын Лисогон, время лисе нору менять.

Московская лиса смотрит в окно и думает: а ну вас, не пойду никуда.

Сибата Дзэсин, "Лиса у тайного огня", эпоха Эдо; собрание Музея Метрополитен.

Котики дона Мануэля Осорио Манрике де Суньига с портрета работы Гойи из собрания Музея Метрополитен.

Все мы сегодня отчасти эти котики.

Временами я гоняю в телефоне овец — ну, надо же поддерживать иллюзию того, что ты хоть что-то в этой жизни можешь упорядочить, хотя бы нарисованных овец вывести с лужайки, пока они не повзрывались. И не говорите мне, что не играете в телефонные игрушки, у вас просто другие стратегии самосохранения.

Как бы то ни было, я гоняю овец, и уровни игры перемежаются рекламой. Чаще всего других игрушек, иногда зачем-то московских новостроек, метр в которых стоит больше, чем я вся, если меня разобрать на запчасти, продать, украсть и ещё раз продать. А недавно стали появляться приложения с любовными романами, написанными нейросетями.

То, что нейросетями, очевидно уже по одной странице, которую показывают в качестве заманухи. Все эти города Олдинск и Градовск, все эти Аделаиды Сидоровы и таинственные миллионеры Ивановы с родовым гербом на двери лимузина!.. Этот неповторимый стиль: "Новость ударила меня сильнее удара"; "Ветер лишил её острых элегантных черт лица всякого тепла" и т. д. Услада филологического сердца среди взрывающихся овец.

Разумеется, филологический ум при этом фоново осуществляет полевые исследования основных мотивов вот этого вот всего.

Понятно, богатые тоже плачут, понятно, damsel in distress, она же Женщина в ОПАсности, как научил меня называть такую сюжетообразующую коллизию знакомый сценарист, — Саша, привет! — понятно, вариации на тему "Памелы" Ричардсона вплоть до всех оттенков серого, но. Довольно существенная часть этой продукции создана в любезном народу жанре фэнтези. То есть, всё то же "моё прекрасное лицо страшно побледнело" и "его мускулистая фигура надвинулась на меня, как грозовой фронт", и всё заверте... — но с блэкджеком оборотнями и королевствами.

И тут из кустов появляется промпт.

Который гласит, что сюжет должен быть локализован, поскольку читателю интересно про понятное. Миллионер Иванов, родовое поместье в Деревенске, и бегать в колхоз по малину. Поэтому клан могущественных волков-оборотней будет носить фамилию, скажем, Соколовы, а не менее могущественных вампиров — Семёновы. Ужас Валдайской возвышенности, гроза Нечерноземья.

"Моё сердце страшно забилось. Боль, ломая кости, пронзила виски. Король ликанов, верховный владыка всех стай! Он возвышался надо мной, как скала, от него пахло дождём в сосновом лесу и опасностью.

— Простите, король Олег, — прошептала я".

Король Олег.
Помилуй бог, это тянет на жанровое определение.

Заболоцкий начинает работу над переводом "Слова о Полку Игореве" в 1938 году, переводит вступление и первую часть. И, ради сохранения выбранного размера, передаёт "шизымъ орломъ подъ облакы" так:

Как орел, под облаком парил.

Но сизый орёл оригинала перелетает неожиданно в другой текст, написанный тогда же, в 38-м году — "Катюшу" Михаила Исаковского, про него, про сизого орла, заводит песню Катюша, выйдя на высокий берег, на крутой.

Это очень устойчивый фольклорный образ, птицы сизые и сизокрылые, хоть голуби, хоть просто пташки, хоть, вот, орлы. Батюшка сизой орёл, орел сизой летал, орёл мой сизокрылый и т.д. Что именно пела Катюша, одному Михаилу Васильевичу ведомо, но мне нравится вот это.

"Орёл сизокрылый", фольклорный ансамбль "Ваража".

Много лет назад я защитила диссертацию о механизмах культурной памяти и с тех пор продолжаю видеть их всюду: то "Гамлета" Полевого в анекдотах, то глупого мышонка у Набокова.

Или, вот, "On the Grasshopper and Cricket" Китса, сонет 1816 года, тот, который The poetry of Earth is never dead. У нас его переводили много, всяк по-своему. Пастернак в 1938 году, Сухарев, Спендиарова, Покидов, Чухонцев, Новикова, Лукьянов и т.д. Нас интересует финал, там, где о песне сверчка зимним вечером:

And seems to one in drowsiness half lost,    
The Grasshopper’s among some grassy hills —

И чудится тому, кто в полудрёме, [песня] кузнечка среди каких-то поросших травой холмов.

У Пастернака:

И, словно летом, кажется сквозь дрёму,
Что слышишь треск кузнечика знакомый.

У Сухарева:

И кажется — звенит самозабвенно
Всё та же трель кузнечика с холма.

У Спендиаровой:

И чудится в дремотном сновиденье
Кузнечика полуденное пенье.

У Новиковой:

И дремлющему кажется уму
Не умолкает на лугу кузнечик.

У Лукьянова:

Что кажется, забывшись в полусне,
Кузнечик это на холме зелёном.

Но в 1943 году Маршак создаёт хрестоматийный школьный перевод и заканчивает сонет так:

И в ласковом тепле нагретых печек
Нам кажется: в траве звенит кузнечик.

В траве звенит кузнечик.
В траве звенит кузнечик.

До "Незнайки" и песни коротышек на слова Цветика одиннадцать лет.