Немного воспоминаний, часть первая

Как я вообще пришел к этой, мягко скажем, нишевой теме – социологии знания о человеке? Все началось с того, что в 2019 году я довольно случайно подал документы в аспирантуру НИУ ВШЭ. Случайно, потому что учиться больше я не хотел, а хотел работать. Но мое тогдашнее место работы – исследовательский отдел Музея блокады Санкт-Петербурга – внезапно закрыли по каким-то бюрократическим причинам, которые мне неведомы до сих пор. Я подумал, что найду какую-нибудь близкую исследовательскую работу, а диссертацию буду писать в свободное время, как и многие другие академические прекарии. Вообще, идея поступления принадлежала не мне, а моему другу Юрию Шубину, который тогда как раз закончил первый курс аспирантуры и звал к себе. На нем вся ответственность за продолжающийся по сей день балаган!

Никакой темы для поступления у меня толком не было. Елена Здравомыслова, мой научрук еще по магистратуре ЕУСПб, за чаем предложила заниматься историей российских независимых социологических центров и их корнями в позднем СССР. В аспирантуру с этой темой меня довольно внезапно взяли, а моим научным руководителем согласился стать Григорий Юдин. Он предложил писать историю российской социологии серьезно – то есть рефлексивно! – а это означало разобраться в подходах, которые прочно утвердились в международном поле.

Каким же шоком было обнаружить, что «утвердившиеся подходы» и «международное поле» – это во многом несуществующие сущности. Каждый писал историю социологии как хочет. Есть, конечно, классические зарубежные исследования – работы Рингера, Эбботта и учеников Бурдье, а в России – работы Михаила Соколова и Александра Бикбова. Они до сих пор служат мне главным ориентиром. Но, во-первых, эти работы не представляют ни концептуального, ни методологического единства. Во-вторых, их авторы явно находятся в контексте своих стран, и то, что они там наконцептуализировали, невозможно просто экстраполировать вовне.

Тогда я отправился в ультимативный поход – прочитать все, что смогу найти на русском, английском и французском языках (немецкого и других языков я, увы, не знаю). Постепенно ком литературы разрастался, а мой мозг плавился. Кроме истории социологии быстро вырисовалась литература по социологии социологии, а затем и по социологии других соцгум дисциплин (философии, экономики, психологии и др.). Потом к ней плавно добавился пласт работ по истории общественных наук, который писали главным образом интеллектуальные историки.

Надо немного похвастаться и сказать, что за несколько лет я действительно прочитал буквально все хоть сколько-нибудь важное, что было написано по этим темам с точки зрения теории и методологии. Весь этот суп с подачи австрийского историка Кристиана Дайе (с которым я даже созванивался по Zoom по наводке Михаила!) я стал называть Studies of Social Science and Humanities (SSSH). Постепенно этот лейбл стал нравиться мне чуть меньше, но по большому счету он довольно близок к тому, что сегодня я называю социологией знания о человеке.

Немного воспоминаний, часть вторая

В 2021 году социологический факультет ЕУСПб наконец-то освободился из ужасающей тюрьмы народов, которой был ПНиС, и новый декан Ника Костенко решила увеличить штат за счет новых молодых преподавателей. Ура-ура, одна из вакансий досталась мне, и я стал ассистентом Михаила Соколова, что позволило мне еще раз перечитать основные работы классиков и убедиться, что социология знания играет в проектах многих из них большую роль. Как раз по моей инициативе курс Михаила по теории был расширен за счет «Немецкой идеологии» Маркса и Энгельса и «Идеологии и утопии» Маннгейма.

Также примерно в это время я стал много обсуждать свои замыслы с аспирантами-ровесниками. Благодаря Марии Меньшиковой из НИУ ВШЭ, которая занималась социологией советской философии, и Сергею Машукову из ЕУСПб, который пытался применять примерно такой же анализ к постсоветским политологам, я понял, что я не идиот. Вопрос фрагментарности и разрозненности SSSH беспокоит не только меня! В то же время Антон Сюткин и Артем Серебряков с философской программы «Стасиса» начали меня троллить, что я, по сути, пытаюсь заниматься эпистемологией наук о духе, ничего про нее не зная. Так к моему списку литературы добавились Кант, Гегель, Адорно, Хабермас и прочие сумрачные германские гении. Философы думали, что убьют меня, но я сделался только сильнее, лол.

На одном моем выступлении на научном семинаре директор STS-центра Ольга Бычкова сказала, что раз уж я накопил так много материала по разным подходам, то логично сделать все это главной темой диссертации. Я сначала колебался, потому что параллельно собрал уже достаточно много устной истории у сотрудников постсоветских центров и мне было жалко ее забрасывать, но в итоге согласился. Благодаря Ольге я прочитал короткий спецкурс для социологической и STS-программы, где впервые серьезно противопоставил весь дискурс SSSH более известному дискурсу STS, а примерно в это же время мы с Сергеем вместе сделали онлайн-курс, в котором разобрали главные проблемы SSSH. Диссертация была так близка...

Никакую диссертацию я, конечно, не написал, а написал заявление на уход из аспирантуры Вышки, а контракт в Европейском решил не продлевать. Началась эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания, а также переездов из страны в страну. Гора записок и выписок про Маннгейма, Бурдье и Эбботта лежала на компьютере до конца прошлого года, когда я решил, что оставлять все так нельзя и нужно написать что-то вроде учебника. Вот уже полгода я его пишу, хотя до завершения, пожалуй, еще далеко...

Эпоха онлайн-репетиторства и онлайн-преподавания в моей жизни, к счастью, заканчивается. Надеюсь, что с осени меня ждет новая работа, которая в итоге приведет меня к другой диссертации – уже о советских востоковедах. Но мне захотелось попрощаться как следует и обсудить в формате курса с вами то то, что когда-нибудь должно стать учебником. Фактически мы будем обсуждать проекты двух его частей: две главы из первой и четыре главы из второй. Фух, кажется, это пока вся история моих отношений с социологией знания! Но это пока!

Я уже задавался вопросом о большой четверке французского структурализма. Давайте сделаем такую же для OG немецкой социологии. Три фамилии тут очевидны, но кто четвертый? Напрашивается Маркс, но он не ограничивал свое видение человека социологией. Это как считать Black Sabbath частью большой четверки трэша. Мой персональный фаворит – Маннгейм. Но он уже из следующего поколения. Это как добавлять в эту же четверку Lamb of God. Зомбарт выписан из канона из-за поддержки нацизма, но в молодости он был одним из основателей профессиональной ассоциации и, ни много ни мало, придумал термин «капитализм». Из песни слов не выкинешь. Нынешний Мастейн тоже не тот анархист, которого мы полюбили. Так что: Теннис, Зиммель, Зомбарт, Вебер. Парируйте!

Забавно, что реабилитированный после смерти Сталина патриарх ИМЭМО Евген Варга был частым участником легендарного Воскресного кружка в Будапеште еще до начала Первой мировой войны. А это означает, что между Карлом Маннгеймом и Евгением Примаковым было всего два рукопожатия!

Три предпосылки социологии знания

Среди социологов знания мало согласия по поводу предмета и метода. Однако три довольно простые предпосылки объединяют абсолютно все их исследовательские программы. Самая базовая предпосылка: познание не индивидуальный, а социальный процесс. Нам мало просто узнать что-то. Мы ищем признания наших находок другими. Нам хочется, чтобы наша статья получила одобрение рецензентов и была поскорее опубликована. Нам хочется, чтобы студенты слушали нас с открытым ртом, а не скучали за смартфонами. Нам хочется, чтобы политики прислушивались к нашим советам о том, как устроен мир, и приглашали нас помогать изменять общество.

Дальше начинаются расхождения: какие социальные отношения наиболее важны для по/признания? Может быть, фундаментальные конфликты, выражающиеся в громких контроверзах между школами? Или неожиданные коллаборации между разными дисциплинами? Или нужно в первую очередь изучать, как одни ученые устанавливают непрямую гегемонию или даже прямой контроль над другими (экономисты над антропологами, американцы над аргентинцами и т.п.)? А может быть, само отсутствие отношений – закрытие, изоляция, игнорирование – и есть самый важный феномен? Трудно ответить однозначно. Однако это в каком-то смысле не так важно по сравнению с самим интересом к социальности разума.

Вторая предпосылка вытекает из первой. Если познание социально, то оно принадлежит не только нашему богатому внутреннему миру, не является чем-то сугубо субъективным, а, напротив, носит публичный и объективный характер. Значит, мы можем наблюдать, как оно – говоря экономическими аналогиями – производится, распределяется и потребляется, а на основании этих наблюдений делать проверяемые объяснения и обобщения.

Более позитивистски мыслящие социологи знания невероятно оптимистичны по поводу силы таких объяснений и обобщений. Они могут сказать, что с помощью, например, больших количественных данных мы способны приблизиться к стандартам естественных наук и даже предсказывать будущие научные революции. Даешь Демона Мертона! Другие будут более сдержанны. «Нет, – скажут они, – социология знания куда ближе к истории или антропологии. Объяснение здесь скорее похоже на нарратив о разворачивании конкретного кейса. Экстраполировать его на другие случаи можно только предельно осторожно!» Тем не менее саму возможность и важность сбора наблюдений даже последние отрицать не будут.

Наконец, третья предпосылка не всегда и не всеми проговаривается, но она, возможно, самая амбициозная. Голубая мечта всех социологов знания состоит в том, что если они хорошо исследуют пути бытования знания в общинах, сообществах и обществах, то это поможет всем стейкхолдерам знания избавляться от байесов и успешнее достигать истины. Никто, кроме науки, не может помочь науке!

Интересно, что наиболее критически относящиеся к существующим формациям знания социологи (Фуко, представители Эдинбургской школы) обычно за глаза отрицали эту свою нормативную ставку, говоря, что они всего лишь по-научному наблюдают. «Я-то просто мимо проходил и вдруг обнаружил, что психиатрия маргинализирует пациентов, а экспериментальная физика вытесняет собственное политико-теоретическое бессознательное». Подобная риторика разоблачения псевдознания, которое лишь рядится в дистанцированное и беспристрастное, строилась на собственной двойной или даже тройной дистанции и беспристрастности. Без сомнения, это добавляло скандальности высказываниям критиков во время научных войн. Но я, скорее, на стороне тех, кто открыто проговаривает нормативность своего предприятия. Не нужно стесняться. Мы все тут для того, чтобы разум лучше понимал сам себя.

Съездили с женой в Сан-Хосе на чужой футбольный праздник. В центре обнаружили множество хорошо так поддатых австралийцев. Парагвайцев было намного меньше, хотя их по-братски подменяли мексиканцы, которые в итоге оккупировали все местные бары, где показывали матч Австралии и Парагвая. В итоге мы пошли с американцами в фан-зону смотреть США–Турция. Не прогадали: перестрелка получилась отличная. Американские фанаты смешно радовались любому касанию Пулишича. Короче, норм атмосфера, хотя для меня Казань-2018 уже вряд ли что-то затмит.

Конкурс на бюджетные места, как обычно, не подвел. Очень много интересно написанных заявок не только от социологов, но и от историков с философами. В итоге было приятно взять больше человек, чем изначально планировал. Будет забористая междисциплинарная коллаборация! А тех, кто до сих пор размышляет, принять ли платное участие в курсе, я готов ждать вплоть до старта! Спешите, если хотите обсудить Канта, Гегеля и Маркса как наиболее значимых предшественников социологии знания уже в ближайший четверг.

После большого перерыва возобновляю жанр стримов с подписчиками. Чуть-чуть расскажу о том, что со мной произошло за последние несколько месяцев, а потом отвечу на любые ваши вопросы в комментариях и чате. Хотите про будущий курс (может, кто-то до сих взвешивает свое участие), хотите про прогнозы на плей-офф ЧМ, хотите – про что интересно лично вам. Короче, приходите ненапряжно позависать во вторник в 21 по МСК!

https://www.youtube.com/live/um94APc28_8?si=-UZ1yYOPWB7BTMf4

Чужие родственники

Мы привыкли считать, что философия – это древнейший вид знания, уходящий корнями к древним грекам, а социология – что-то совсем новое, все еще находящееся в становлении. Это не совсем так. Как философы любят в маркетинговых целях чрезмерно удлинять свою родословную, добавляя туда мыслителей, которые вряд ли опознали бы в современных философах своих наследников, так и социологи постоянно нелепо молодятся, чтобы косвенно оправдаться перед другими позитивными науками за отсутствие методологического консенсуса в собственных рядах.

В реальности социология как дисциплина институционализировалась примерно в то же время, что и все современные школы философии, а именно в 1920–1950-х гг. Делали это примерно похожие по социальному статусу люди. С одной стороны, немецкоязычные евреи из Центральной Европы, нашедшие убежище и работу в США, Британии и, реже, во Франции. Там их иногда полуиронично-полувосторженно называли «марсианами». С другой стороны, не стоит преуменьшать и вклад местных интеллектуалов, представлявших академический контрэстеблишмент у себя на родине и нуждавшихся в легитимации своих еретических проектов через престиж пришлых мандаринов.

Можно сказать, социология как интеллектуальное движение возникла даже немного раньше, чем логический эмпиризм и философия обыденного языка, которые позднее смешались в аналитической традиции, а также критическая теория и феноменология, хрупкий альянс которых до сих пор определяет континентальную традицию. Более того, многие классики обеих будущих традиций изначально с большим интересом относились к социологическому движению в целом и к социологии знания в частности. Они видели в ней альтернативное решение сходных проблем, сообща унаследованных от немецкого идеализма.

Нет смысла говорить, насколько Зиммель и Вебер были важны для формирования взглядов Теодора Адорно. Однако, развивая метод негативной диалектики, он в штыки воспринял работы недавно переехавшего во Франкфурт Карла Маннгейма. Мало того, что тот поставил целью социологии знания динамический синтез разных дисциплин, что, конечно, само по себе выглядело совершенно авторитарной задачей, так он еще и предложил объективировать жизнь не рабочих, служащих и солдат (их и так давно объективировал капитализм, не жалко), а самих интеллектуалов! Совершенно отвратительно!

Интересно, что с большим энтузиазмом к социологии, хотя скорее в версии Тенниса или Зомбарта, относился и один из основателей Венского кружка Отто Нейрат. Недаром его ученик Пауль Лазарсфельд потом стал чуть ли не главным социологическим методологом Нового Света. С точки зрения Нейрата социальные науки обязаны были стремиться походить на естественные не только методом, но и общественной пользой. Если старшие науки помогают создавать материальные технологии, то младшие должны вести нас к рационально управляемому народному хозяйству в духе, который отстаивала австрийская социал-демократия. Поэтому, прочитав «Идеологию и утопию», Нейрат мигом отрапортовал в своем журнале, что книга не только никак не помогает своим мелкобуржуазным декадентством продвинуться к социализму, но еще и релятивизирует единственное надежное, что у нас есть, – строгий научный метод. Метафизическая бессмыслица похуже этого Хайдеггера!

С тех пор эти три пути расходились все дальше и дальше. Сегодня крайне редко встретишь представителя любого из линиджей, который знает о своих дальних кузенах что-то, кроме мифов, составляющих культ предков его академического племени. Надо признать, что социологи поражены подобной дисциплинарной амнезией ничуть не меньше философов. И, честно говоря, я не знаю, что с этим делать. Возможно, ничего делать и не нужно, и у меня просто тоска по утраченной тотальности спорящих кружков Франкфурта, Вены, Будапешта…

Легендарный Сюткин в последнее время много рассуждает про Слабый Абсолют, я предлагаю вернуться к слабой программе в социологии знания, а коллеги из «Поля», кажется, вообще почуяли целый тренд и решили посвятить конференцию слабому повороту!

После группового этапа я совершенно искренне собирался притапливать за США. Бегущая и работящая команда без звезд – чем не идеальный андердог? Но после звонка Трампа все положительные эмоции сразу улетучились. Ну нафиг. Вообще, этот президент умудряется буквально любой спортивный ивент превратить в полное дерьмо. Вспомним хотя бы его визит в MSG на третью игру финальной серии. Это все какое-то запредельное рукалицо.

He's told us not to blow it ('Cause he knows it's all worthwhile)

Заслуга Фердинанда Тенниса перед всеми нами в том, что он изящно сформулировал, на первый взгляд, банальный инсайт, который предшествующие немецкие философы проглядели. Они выводили человека из отношений с природой, с языком, со средствами производства, даже с самим собой. Короче, комбинаторно перебрали чуть ли не все части тотальности. Однако Теннис пришел и наивно сказал: а что, если самые главные отношения – это отношения человека с другими людьми? И все остальные уже выводятся из них? И даже устройства нашего знания тоже?

В российской академии утвердился взгляд Александра Филиппова на замысел Тенниса как на достижение не социологическое, а скорее политфилософское и к тому же проходное. Мол, это просто такой транслятор подзабытого Гоббса в дискурс кайзеровской академии, настоящими наследниками которого являются Карл Шмитт и другие истерические фашизоиды гении консервативной революции. Социологи, мол, все это слишком буквально поняли, поэтому их дисциплина и находится в вечном кризисе. Это совсем не так.

Во-первых, на входе в социологию Тенниса не только Гоббс, но и почти все деятели британского Просвещения, рассуждавшие об общественном договоре. Кроме того, в молодости Теннис был захвачен идеями Ницше и даже ездил знакомиться с ним в Базель, хотя позже стал одним из самых едких критиков ницшеанского культа с левых позиций. Он был глубоким знатоком Маркса и состоял в переписке с Энгельсом. Наконец, он активно вращался в кругу «Союза социальной политики». Знаменитый Methodenstreit между австрийской и исторической школами произвел на него решающее впечатление. «Общность и общество» во многом должна рассматриваться как высказывание именно в рамках этой контроверзы. (Кстати, отсюда и его интерес к «социографии» – тому, что сегодня мы назвали бы количественными методами. Теннис понимал: если философам достаточно рассуждений о «воле» и «организмах», то коллег с эмпирических кафедр нужно впечатлять цифрами.)

Во-вторых, на выходе из социологической программы далеко не только политическая философия. Выбор ее единственным законным направлением представляется совершенно волюнтаристским. Честно говоря, генеалогических ветвей из инсайта Тенниса сотни. Он повлиял на массу совершенно непохожих мыслителей, академические наследники которых сегодня зачастую даже не считают друг друга учеными: от Лукача, искавшего варианты материализации эстетики, до Оскара Моргенштерна, одного из создателей математической теории игр. Всех их захватил этот изящный, хотя порой и слишком простой выход из апорий немецкого идеализма.

Подытожим. Все планеты сделаны из звездной пыли. Все мы с вами хотя бы отчасти сделаны из нескольких концептуальных решений Тенниса. Хотя часто даже не догадываемся об этом.

Открытый секрет Мертона

Если меня спросить, какое общепринятое место в социологии на самом деле является булшитом, то я отвечу вот что. Представление о том, что подход Роберта Мертона подразумевает изучение только устройства институтов науки, но не самого научного знания, – просто пребольшая ложь. По разным причинам она была выгодна и самому Мертону как солидному позитивистскому боссу престижной школы, и его критикам в Европе, которые пытались высмеять американского деда за недостаточный радикализм.

На самом деле большинство ближайших учеников Мертона – Диана Крейн, Николас Маллинз, братья Коулы – на протяжении десятилетий постоянно сравнивали дисциплинарное устройство разных наук, чтобы понять, почему социология отстает от естествознания по устройству коммуникации, системе вознаграждений, производительности и т. д., а в результате производит менее надежное знание. Эта самодиагностика стала для них настоящей обсессией. Интересно, что более молодая поросль американских социологов науки, еще дальше ушедшая от основателя, – Ричард Уитли, Джонатан Тернер и, конечно, Рэндалл Коллинз – унаследовала именно эту проблематику, хотя и давала на нее менее догматичные ответы. Многие из перечисленных людей даже собрали в 1994 году целый круглый стол на тему: «Почему социология – чмоня?»

Конечно, никто из них прямо не признавался, что все это подозрительно противоречиво с точки зрения ортодоксального Мертона. Ну, по крайней мере, того Мертона, который представлен в учебниках через свои ходульные тезисы. Тут дело как? Либо социология – это полноценная наука. Но тогда зачем устанавливать каузальные связи между ее якобы несовершенной дисциплинарной организацией, с одной стороны, и знанием, которое в ней производится, – с другой? Либо социология – это вообще не наука. (Кстати, тогда что это? Какая-то необычная форма литературы?) Тогда сравнение коммуникации, вознаграждений и производительности этого неведомого нечто с аналогами в физике и биологии – это сопоставление километров и килограммов.

Мой ответ: мертоновская социология – это с самого начала социология знания, которая просто стесняется так о себе заявить. Хотя у нее есть чему поучиться и в теории, и, самое главное, в методологическом арсенале. Все-таки несмотря на все противоречия Крейн, Маллинз и остальные сделали огромный шаг в сращивании социологии знания и количественной наукометрии. Про это редко прочитаешь в учебниках, но кое что развернуто в замечательной статье Катерины Губы.

Всем привет! На какое-то время не буду вести канал, так как попал в больницу с ишемическим инсультом. Потихоньку восстанавливаюсь. Уже могу читать короткие тексты, но с разговором пока чуть хуже. Всем добра!

Привет, коллеги! Спасибо большое всем, кто писал мне и интересовался моим здоровьем. Я был очень тронут вашим вниманием и поддержкой! Докладываю: мне очень повезло. Уже через два часа после того, как у меня пропали речь и память, врачи обнаружили тромб и сразу же его удалили. Сегодня мне установили монитор сердечного ритма, с которым я буду ходить несколько недель. Если обследование не выявит аритмию, мне назначат операцию по закрытию овального окна в сердце.

Интеллектуальная карта SSSH

Мне было очень скучно сидеть в палате без дела, поэтому я решил сделать визуализацию поля SSSH (Studies of Social Sciences and Humanities), используя самые доступные для меня данные – рецензии исследователей на монографии своих коллег. Невропотолог только воодушевил меня этим заняться, чтобы потренировать память и письмо. После удаления некоторого количества шумных и нерелевантных записей в базу вошло чуть более 300 рецензий с 1969 года по настоящее время.

На первой картинке внизу – рецензенты. Чем больше рецензий написал человек, тем больше размер его узла. Авторы, написавшие более 7 рецензий, обозначены своими именами. На второй картинке – рецензируемые авторы. Снова: чем больше рецензий было написано на их книги, тем больше размер узла. Здесь также подписаны только те, на кого было написано более 7 рецензий. Наконец, последнее, что нужно знать для понимания графика: желтым цветом отмечены социологи знания, синим – историки социальных наук. В оригинале были еще и философы, но на основании кластеризации они почти полностью пристраиваются к сетям социологов.

Самым интересным для меня оказалось то, что все три субдисциплины довольно сильно связаны друг с другом через рецензии. Хотя я ожидал, что социологи будут читать преимущественно представителей своих школ, а историки и эпистемологи социальных наук будут существовать вообще где-то в другой интеллектуальной вселенной, оказалось, что границы гораздо более проницаемы. Особенно интересно, что Рэндалл Коллинз, Стив Фуллер и Филип Мировски лидируют сразу в двух топах: они одновременно получили больше всего рецензий на свои книги и сами написали большое количество рецензий.

(Конечно, не все исследователи любят писать монографии, предпочитая публиковать результаты исследований порционно в виде отдельных статей. Еще менее обязательным академическим императивом является производство рецензий на чужие книги. Очень часто редакторам журналов приходится специально просить авторов об этом. Будем иметь эти ограничения в виду, но не остановимся на этом.)