Давно замечаю, что медиа постепенно вытесняют власть и деньги как основной референс для экстерналистской истории идей/социологии знания. Говоря конкретнее, все больше исследований пишется про то, как журналисты, редакторы и издатели в газетах, на телевидении и в интернете направляют тренды в гуманитарных и общественных науках. Возможно, в советской истории можно найти куда больше кейсов как раз для такого подхода, чем кажется на первый взгляд. (Да-да, учитывая, что печатные органы в СССР были только условно автономными агентами.)

Кампус, университетское сообщество и ведомственность

Изучая историю советской науки, высшего образования и их материальных воплощений, мы все равно в конечном итоге ведем речь о людях. О тех сообществах, которые складываются в наукоградах, академгородках или университетах. Не только потому, что наука и образование это деятельность людей (что очевидно), но и потому, что сообщества взаимодействуют с материальной реальностью науки. Ученые и студенты живут в наукоградах, работают в НИИ, учатся в университетах.
Не только ученые и студенчество населяют пространства науки и знания. Но, как неоднократно на этом канале отмечалось, они являются «сильными» субъектами, конструирующими о себе определенный нарратив.

Для любого историка важен материальный носитель памяти, источник. В попытке «расслышать» голоса ученого сообщества в Советском Союзе, очень полезно обращаться к прессе эпохи. Не стоит видеть в ней только лишь функцию «экрана» для идеологии, хотя и такую она выполняла. Но корпоративное издание, в нашем случае газета «Ленинградский университет», выступала и трибуной сообщества Ленинградского университета.

На картинке к посту представлен своего рода «лид», помещенный на первой странице номера от 18 октября 1966. Если вы следите за нашим сериалом про строительство корпуса ЛГУ в Петергофе, то до открытия первого корпуса физического факультета еще практически 5 лет, хотя стройка уже идет. Также на с. 1-2 номера была напечатана статья с громким заголовком «График трещит по швам». В самой же статье был описан целый ряд неурядиц вокруг строительства кампуса, которые и приводили к срыву сроков.

Интересно заметить, что через всю заметку основной мыслью проходит обвинение именно различных строительных организаций в неурядицах на стройке. Университетское сообщество представлено в статье лишь посредством «университетского штаба», который должен взять на себя функции координации между строителями и контроль непосредственно на месте стройки.

Остановимся чуть подробнее на функции координации. Почему вдруг университетский штаб должен ее выполнять? Если следовать тексту статьи, то все дело в том, что кампус строило сразу несколько «Управлений нулевых работ» (или сокращенно – УНР). Автор статьи в итоге приходит к заключению, что для ускорения строительства нужно сделать следующее: «Чем скорее будет преодолен лабиринт бесплодных ведомственных споров и неорганизованности, тем лучше».

Историки советского общества, занимайся они наукой, экономикой, образованием, в целом социальной историей СССР, знают конечно этот крайне важный термин – ведомственность. Противоборство между различными бюрократическими учреждениями, контроль над ресурсами, неравные финансовые возможности и вытекающая из этого корпоративная логика, пожалуй, ее основные черты. Материальность наукоградов и образовательных кампусов теснейшим образом связана с ведомственностью. Многие из наукоградов построены либо при активном участии, либо полностью средствами могущественного Министерства среднего машиностроения, отвечавшего за атомную промышленность. В статье из «Ленинградского университета» говорится про ведомственность меньшего масштаба и тут она выступает синонимом «бюрократической анархии», когда эти самые ведомства не могли друг с другом согласовать свою деятельность.

Мысленные эксперименты – важная фигура в социологии знания для создания большой теории. Можно вспомнить Коллинза с его образом пустоши, где каждый пытается привлечь к себе внимание, или Эбботта с его образом города, где нужно строго поворачивать на каждом перекрестке. Фигуры ли это рассудка или фигуры интуиции в моей терминологии? Хороший вопрос, на который я не могу ответить однозначно. В них есть и логика, и работа воображения. Пока я размышлял над этим вопросом, нагуглил отличную популярную книжку, где собраны описания самых известных мысленных экспериментов в истории философии и науки: от Пещеры Платона до Китайской комнаты Серля, от Демона Максвелла до Лестницы Пуанкаре.

Власть/знание

У исследователей советского исторического материализма 1950–1970-х гг. часто встречается такое противопоставление. Был истмат сталинский, официальный, догматический, преподаваемый недалекими политработниками по методичкам. А был оттепельный, неформальный, творческий истмат – истмат новых НИИ. Если в первом главенствовали идеологические схемы про руководящую роль пролетариата и про преодоление всей истории в будущем коммунизме, то во втором было место тонкому классовому анализу с разными прослойками, нациями, даже автономной ролью государства. Кроме того, там предполагался даже нелинейный ход исторического процесса с многоукладностью, перепрыгиванием формаций и т. п.

Я думаю, что такая схема имеет право на существование, как и любая другая эвристика в истории идей. Однако она слишком дуалистична. Во-первых, советские обществоведы, даже из числа творческих, не гнушались лезть в политику. Так как рычагов прямого влияния на общественное мнение у них было мало, они продвигали свои идеи через кулуары. Кто-то делал это из амбициозного стремления соединять теорию с практикой, а для кого-то это банально был вопрос выживания. Скажем, молодой Нодари Симония сначала не интересовался высокой политикой, а занимался полузабытыми по состоянию на начало 1950-х гг. статьями Маркса и Ленина о революциях в феодальных регионах, но проблема в том, что политика сама постепенно заинтересовалась им. Гафуров просто не мог не использовать такого ценного кадра в игре отделов.

Во-вторых, даже самые закостенелые партийные консерваторы понимали, что священная идеология нуждается в той или иной интерпретации, поэтому тоже приближали к себе интеллектуалов и покровительствовали им. Для современного читателя многие из этих более ортодоксальных и умеренных авторов кажутся махровыми сталинистами, но это не повод игнорировать их искренние попытки подновить здание идеологии. Вот, например, один из таких консерваторов, Ричард Косолапов, был вообще в чем-то уникальным примером советского публичного интеллектуала. Все, что он думал по поводу теории исторического материализма, он просто печатал в партийных журналах и газетах, вызывая шквалы бугурта среди более либеральных обществоведов.

Что уникального в этом двустороннем движении среди исследователей Востока – так это то, что они пытались найти аудиторию для своих идей за пределами советской номенклатуры. Примаков вспоминает в своих мемуарах, что одержать победу над соперничающими группами исследователей зачастую значило заставить поверить в свои построения делегации из союзнических стран, которые потом уже неявно лоббировали эти идеи в советской номенклатуре. Так, некоторые статьи работников ИВ специально переводили на арабский для Нассера или сирийских лидеров. Я пока не нашел аналогичных свидетельств о группе Ульяновского, but no freaking way, обладая многочисленными выходами на индийских товарищей, они не пытались играть по этим же правилам.

Как я стал структуралистом

Обсуждали мы тут с легендарным Сюткиным, чье влияние было решающим для продвижения наших теоретических интересов помимо Артемия Магуна. Я много раз рассказывал про то, что, еще учась на историка в НГУ, я прочитал довольно много текстов Георгия Дерлугьяна. Именно из них я вообще узнал, что есть такая наука, как социология. Но теория тогда точно не была в центре моего внимания. Любые ссылки на того же Бурдье я практически игнорировал.

Потом, уже готовясь к поступлению в ЕУСПб, я узнал про работы Михаила Соколова. Например, их совместная статья с Владимиром Волохонским «Политическая экономия российского вуза» вообще вынесла мне мозг. Собственно, из-за нее в итоге я окончательно решил поступать на социологию, а не на историю. (Я как-то потом рассказывал Владимиру, что именно эта статья в каком-то смысле полностью изменила мою жизнь – он не поверил!) Вот тут теория начала подтягиваться, но пока только как инструмент для изучения того, как распределяется власть в университете.

Уже в ЕУСПб переворотным стал курс по социальным движениям у Карин Клеман. Как-то раз я представлял на нем план эссе про студенческие протесты в Новосибирске и Санкт-Петербурге, про которые потом и написал магистерскую. Не помню, в чем был мой поинт, но Карин со своим неподражаемым французским акцентом заметила: «Андрей, это же очень бурдьевистский тезис!» У меня тогда была фаза очень скептического отношения к любой французской мысли, но на следующих парах мы с Карин разбирали некоторые тексты Бурдье, и я постепенно зафанател по самой теории социального поля.

А последним важнейшим влиянием стала моя будущая жена Мария, которая на момент нашего знакомства угорала по русскому формализму – особенно по Эйхенбауму и Тынянову, которые вообще и протоструктуралисты, и протосоциологи. Она мне пересказывала статьи формалистов, а ей я – статьи Бурдье про поле литературы, поле науки и т. д. Вот таким стопроцентным задротством были примерно все наши первые свидания и телефонные разговоры. Смешно, что с тех пор жена полностью сменила вектор и теперь пишет диссертацию по социально-политической истории Италии, а я до сих пор думаю про метафоры, приемы и язык. Короче, подытожим: за жесткой властью структур скрывается мягкая власть женщин.

Еще несколько дней остается до дедлайна крутой школы, где можно будет среди прочего обсудить мир-системную теорию и другие подходы в глобальной истории. Все это на примере всплеска 1968 года и кругов, которые он оставил на воде политики, экономики и идей.

Назад к человеческому

Есть одна линия критики социологии гуманитарного знания, в которой удивительным образом сходятся мои латурианские враги и шеллингианские друзья. Согласно ей, социология обречена анализировать процесс познания только со стороны субъекта, просто перебирая его разные социальные детерминанты. В то время как по-настоящему важная проблема – это объект, который всегда хитрее, чем любая трансцендентальная рамка, которую на него пытается набросить субъект. Дальше следует разной степени сомнительности перетасовка философских карт, в результате которой всегда оказывается, что царица наук – это онтология, а значит, именно ей и нужно реально отдать свои силы.

Я полностью согласен с той частью, в которой субъект познания нужно анализировать только по отношению к объекту. Этот контраргумент надо воспринять всерьез. Однако начиная с того момента, когда идут ссылки на каких-то больших метафизических авторитетов – Шеллинга, Хайдеггера, Делеза или кого-то из самой последней генерации k-pop-артистов спекулятивных реалистов, – я предлагаю на секунду остановиться и ответить на несколько простых вопросов. Что является общим объектом для гуманитарных наук? Ответ: человек. А кто может быть субъектом познания человека? Ответ: тоже человек. А кто у нас занимается отношениями между людьми? Ответ: социология! Q.E.D.

Короче, я не вижу вообще никаких серьезных преимуществ у разных онтологических программ, кроме того, что их язык более красив и загадочен. Более того, в социологии знания уже давно сделан поворот к исследованию взаимодействий между субъектом и объектом. С одной стороны, его осуществили последователи Эдинбургской школы вроде Дональда Маккензи (срочно идите слушать мою лекцию про его творчество) и Яна Хэкинга. Если упрощать, то они предлагают снизить радикализм сильной программы Дэвида Блура. Согласно им, самой большой критики заслуживают не естественные, а как раз гуманитарные науки. Особенно экономика и психология как наиболее опасно натурализующие свой объект.

С другой стороны, к тем же выводам приходят сторонники Бруно Латура типа Моники Краузе и Гила Эйяла, которые признали, что если люди и актанты, то все-таки посложнее морских гребешков и микробов. Однако если плоско-онтологическая интуиция Латура где и имеет смысл, то как раз в познании людей, где субъекты, объекты и медиаторы постоянно вступают друг с другом в разные сложные квазиполитические альянсы! Так что тут даже я готов поблагодарить месье Латура за его разросшуюся шутку. Как говорится, сломанные часы тоже показывают правильное время два раза в сутки.

Закончу я, адресуя разочарованным представителям обеих школ STS хорошую цитату из Карл Маннгейма: «You could not live with your own failure. Where did that bring you? Back to me!»

Мы живем недалеко от главного спортивного катка Окленда. Это такая одинокая пластико-металлическая коробка, вокруг которой обычно не происходит ровным счетом ничего. Но вчера там какая-то была странная движуха с толпой людей. Оказалось, что новая олимпийская чемпионка в фигурном катании Алиса Лю – воспитанница этого катка. Поэтому они спонтанно решили запустить какой-то ивент в ее честь с детьми, кто там занимается, и фанатами. Я вчера просто мимо проходил, но только сегодня из новостей понял вообще, что это было. Рассказываю об этом жене, которая фанатка фигурки. Она такая: «Почему ты мне сразу вчера не сказал? Я бы тоже пошла поздравлять землячку!»

Некоторые уже отметили, что умершего недавно левого диссидента Роя Медведева когда-то назвали в честь индийского революционера Манабендры Роя. Но как насчет того, что нынешнего главу штата Тамилнада, М. К. Сталина, назвали в честь, собственно, Сталина? Политические взгляды Сталина – это не те, о которых можно было бы подумать. Он оппозиционный региональный лидер, выступает за культурные права дравидийских этносов и против сворачивания федерализации в пользу режима Нарендры Моди. Короче, советско-индийской дружбе крепнуть!

Москва–Дели

Мы с коллегой Кондрашевым, пожалуй, впервые с момента окончания нашего курса решили обсудить, что мы из него вынесли. Долго говорили об огромном количестве параллелей истории СССР с историей Индии, о которых никто толком не пишет, потому что на автомате все считают СССР игроком в лиге европейских, а не азиатских проектов модернизации.

1) Крайне неравномерное экономическое развитие: несколько крупнейших центров промышленности и торговли (при этом зависимых от иностранного капитала), окруженных отсталой деревней. В итоге – крупномасштабные государственные проекты, которые, с одной стороны, вывели многих людей из бедности, но, с другой, привели к созданию ужасно склеротичной плановой бюрократии.

2) Необходимость общей зонтичной идеологии в условиях невероятного разнообразия языков и религий. В обоих случаях задача была на время решена созданием социалистической и секулярной замены всему этому феодальному хламу, но, опять-таки, подавлять локальные периферийные идентичности долго ей было просто невозможно. Они нанесли ответный удар. Причем в Индии активная эрозия началась даже раньше – в 1970-х гг. Однако Индия вышла из кризиса, а СССР – нет.

3) Попытка создания геополитической альтернативы Западной Европе и США не только в военном отношении, но и в отношении международных институтов и солидарностей. Не устаю повторять: Неприсоединение в 1960–1970-х гг. – это глобальный хайп не меньший, чем Коминтерн в 1920–1930-х гг. При этом Индия на пике тоже была не только готова дружить со всеми, но и проводила крайне авантюрные военные операции, которые на тот момент были невероятно controversial, но при этом о них все забыли (в отличие от советских). Привет, Гоа–1961! Привет, Шри-Ланка–1987!

4) Результат всего вышеперечисленного: централизация всех процессов в рамках однопартийной системы в целом (de jure – в СССР, de facto – в Индии), от которой все устали и которая в какой-то момент дрогнула, но чтобы пересобраться через десять лет в очень близкой версии по уровню авторитаризма, зато, увы, куда более консервативной по социальным вопросам и куда более персоналистской. Теперь в обоих странах присутствует ностальгия по тем старым временам, но фарш уже не провернуть назад.

Еще про достижения моих студентов. Оказалось, что мощнейший агрегатор социологических конференций, летних школ и других ивентов hot stud1es 4 cool k1ds основала и продолжает вести Софья, которая когда-то блистала на семинарах о Латуре и Франкфуртской школе! Призываю вас обязательно подписаться на ее канал, чтобы не пропускать интересное! Смотрите, вот уже и на секцию, где я тоже буду участвовать, уже размещен колл.

Социологи из ЛИСИ делают секцию на "Векторах", посвященную рефлексии (в) социологии.

В тематике секции то, что происходит с проектом рефлексивной социологии сегодня, и шире — то, как обсуждается и практикуется рефлексивность в дисциплине в целом, в разных контекстах и проявлениях

В программе - Дмитрий Рогозин, Ольга Пинчук, Андрей Герасимов, Михаил Соколов и др.

ddl: 28 февраля включительно, но есть слух, что скоро его продлят

Товарищ Сюткин своей полушутливой классификацией ТГ-каналов круга «Стазиса» на самом деле схватил важную общую проблему среди тех моих друзей и коллег, кто занимается теорией. Это (догматическая) уверенность в изменении мира как главном критерии истины, которая сегодня мало что означает, кроме активистского перформанса в соцсетях. Вот даже Антон, который, конечно, понимает теорию куда более широко и интересно, все равно часто повторяет, что нужно называться коммунистом, чтобы достичь определенных истин. Я думаю, что теоретическая ставка в первую очередь на объяснение мира отличает меня от других авторов в списке, а уже более позитивное отношение к государству как институту – дело здесь десятое.

"Пролетарская левая" победила. Конечно, разбор французского маоизма 60-70-х важен не сам по себе. Гораздо интереснее, что в той интеллектуальной среде, в которой я нахожусь, мне кажется, идеи "Пролетарской левой" по сути победили. Понятно, не в чистом виде: никто не славословит председателю Мао и никто (предположительно) не ставит портретик Годара на рабочем столе, но, тем не менее. Возьмем буквально моих друзей и близких товарищей. Артем Серебряков все больше становится сторонником романтического воинствующего демократизма в духе Рансьера, темной стороной которого оказывается фундаментальный скепсис к возможности любой политической организации. Другой Артем, Артем Морозов, заставил уже целое поколение философской молодежи разбираться в революционной ангелологии Жамбе и Лардро. И к Рансьеру также относится с очевидной сентиментальностью. (В итоге российское ларуэлианство приобрело черты "эмо-маоизма", если использовать выражение Глеба Мурина). Альберт Саркисьянц, тоже изначально рансьерианец, все дальше уходит в рефлексию по поводу теологических оснований политики и современности вообще. В этом смысле только два полюса не вписывается в это интеллектуальное пространство, заданное ПЛ. Во-первых, это Лена Костылева и другие коллеги, хранящие верность оптимистической анархистской идее оргии. А, во-вторых, это два нынешних антагониста, Андрей Герасимов и Сергей Коретко, разными путями пришедшие к апологии государства: Андрей через советских востоковедов, а Сергей - через желание совместить левую критическую теорию с правой государственной формой. К чему этот опыт онто-политического картографирования субботним утром? В конечном счете, также как Бадью и Мильнер 50 лет ведут между собой один долгий спор, приобретающий разные формы, так и мы сами ведем разговор между собой, даже если имена скрываются разными теоретическими масками.

Нашел хороший образовательный YouTube-канал про Холодную войну. Хотя в контенте доминируют громкие переломные события и кабинетные мотивы лидеров, в последнее время там вышло видео про проблемы Третьего мира. Также круто, что под каждым роликом есть ссылки на академическую литературу и иногда даже на источники. Немножко смутило, что нигде не указано, кто занимается производством. Даже фамилия ведущего нигде не фигурирует. Я не люблю конспирологию, но как будто важно указать создателей. Все-таки видно, что делает целая профессиональная команда. Зачем скрываться?

Советский антиколониальный акционизм be like:

Была устроена пантомима. Вернее, балет на тему диссертации. Саша Чичеров в пробковом шлеме и шортах изображал колонизатора, а брат Петра, Владимир, в набедренной повязке – угнетенного индийца. В конвульсивных телодвижениях они изображали обострение национально-освободительной борьбы. <…> Затем на стол был водружен огромный таинственный подарок. Под барабанный бой его долго разворачивали. В коробке оказалась Катя Миронова, одна из наиболее стройных сотрудниц Отдела Индии, тоже не очень обремененная одеждой.

Кадры решают по-своему

Экономический историк Роберт Аллен замечал, что сталинская модель индустриализации совершенно сознательно подразумевала найм избыточного количества работников на предприятия. Да, это порождало низкую производительность труда, но зато помогало избежать негативных социальных и демографических последствий безработицы. Особенно в голодной деревне. Конечно, в долгосрочной перспективе минусы такой модели перевешивали плюсы, но вплоть до конца 1960-х гг. этот дисбаланс не особо беспокоил советское руководство.

Обратил внимание, что про подобную проблему лишних кадров часто вспоминают и советские академики. Например, Петр Шаститко в своих мемуарах рассказывает, как он в составе команды Примакова пытался реорганизовать отдел Советского Востока ИВ в 1978 году. Оказалось, что в составе только одного этого подразделения накопилось более десятка совершенно непонятных персонажей: кандидат сельскохозяйственных наук, адмирал в отставке, народный поэт Калмыкии и т. п. Практически никто из них не занимался исследованиями, а просто воспринимал академическую должность как престижную синекуру.

Конечно, это были не простые выходцы из деревни, а ветераны силовых ведомств или nepo babies номенклатурщиков. Сковырнуть их с должностей было очень сложно. Многие начинали жаловаться в партийные органы или задействовали связи в министерствах. Часть этих людей, нанятых еще в незапамятные времена, удалось проводить на пенсию, но другая часть оставалась в ИВ еще какое-то время. В основном – до самих 1990-х гг. Тогда почти все они, по воспоминаниям того же Шаститко, уволились из института по собственному желанию, когда институтам АН начали жестко сокращать бюджеты. Да и престиж института после падения занавеса уже не был прежним.

Юрген Хабермас (1929–2026)

Олды этого канала помнят, что на его заре Юргену Хабермасу здесь было отведено чуть ли не центральное место. В какой-то момент я даже подумывал заниматься его трудами в аспирантуре Вышки – особенно теми, где прямо или косвенно критикуется структурализм. Но позже остыл к великому немцу по чисто дисциплинарным причинам. Гранд-теория, озабоченная нормативными основаниями общества, стала казаться мне слишком абстрактной и оторванной от эмпирики. В итоге я выбрал специализацию на социологии знания и интеллектуальной истории. О чем ничуть не жалею.

Многие сейчас вспоминают, что Хабермас отметился целым рядом спорных (говоря предельно дипломатично) политических высказываний – например, поддержкой бомбардировок Югославии. Я не хочу его защищать. После опьяняющего объединения Германии его действительно понесло куда-то не туда. Однако замечу, что в карьере любого публичного интеллектуала можно найти моменты помрачения. Это просто специфика этой собачьей работы: комментировать внезапные события, пытаясь через общественное внимание направить их в определенное русло. Такая деятельность неизбежно напоминает спортивные прогнозы. Думаю, это повод смотреть на сам институт интеллектуалов с уважением, но и с изрядной долей критики.

Тем не менее, для меня работы Хабермаса стали той самой лестницей, которая сослужила огромную службу, даже если потом ее пришлось отбросить. Я до сих пор считаю, что его защита старого доброго просвещенческого рационализма против обскурантизма всех мастей – традиционалистского, модернистского, постмодернистского – дело правильное и благородное. А уж идея рефеодализации публичной сферы сегодня вообще актуальна как никогда. Наша коммуникация с ним пока не закончена.

Коллаборация мечты: коллега Колпинец будет читать лекции об антропологии арендного жилья при поддержке образовательного проекта Facultative. Как любитель почитать про социальное измерение архитектуры и урбанистики, с энтузиазмом призываю поучаствовать!

Напоминаю, что продолжается набор на мой курс лекций «Антропология аренды: от доходных домов XIX века до Flats for friends» совместно со школой Facultative. Будем обсуждать жизнь по съемным московским квартирам, комнатенки в доходных домах времен Бальзака и Диккенса, чикагские трущобы, студии 17 кв.м в Гонконге и Пыхтино. Как создаются образы привлекательного временного жилья и почему они далеки от реальности, что в XIX, что в XXI веке. Кто жил в этих комнатах раньше и кто живет сейчас

Стартуем в первой половине апреля

Подробная программа курса

Форма для предварительной записи

Жду всех желающих с нетерпением!