Важный разбор неоднородности палестинского движения - для ознакомления аудитории

Несмотря на дюжину условий и оговорок, Иран открыл проход через Ормузский пролив. Военных действий, кажется, больше не будет – никто не хочет их возобновления, хотя все будут предупреждать о готовности к немедленному удару. О какой сделке твердит Трамп непонятно, но что-то за кулисами обсуждается. Так что, возможно, нечто и будет объявлено в предстоящие дни. 

Итоги подводить рано, но рискнём предположить, что новые гипотетические договорённости окажутся прочнее предыдущих. Во-первых, потому что они будут (какие-то), двенадцатидневная война в прошлом году завершилась без них просто по факту прекращения боевых действий. То есть, по сути, не завершилась, а прервалась. Во-вторых, имеется военный результат – США и Израилю не удалось разгромить Иран, несмотря на несопоставимое преимущество в мощи. А не разгромленной стране навязывать условия не получится, будет некая форма взаимного согласия, пусть и без полного удовлетворения всех сторон. Желание добить сохранится, но теперь это потребует новой тщательной подготовки, тем более что и Иран сидеть сложа руки не станет. 

Дождёмся дипломатического исхода (или его отсутствия), чтобы делать большие выводы. Пока предположим только, что Иран, выстоявший в этой схватке, вероятно, будет вести себя иначе – и с оппонентами, и с партнёрами. Загнать его под лавку, как планировалось, не получилось, и этот неуспех противников Тегеран постарается максимально капитализировать. Тем более что внутренняя ситуация, которая явно заходила в тупик пару месяцев назад, теперь может перезагрузиться не вполне ожидавшимся образом.

Нелинейность протекания конфликта продолжается. Перемирие не гарантирует перехода к деконфликтингу - бывают и альтернативные варианты

Контент выходного дня)

🇮🇷 От берегов Каспийского моря до степей: бескрайние равнины степи Туркменсахра, Иран.

Переговоры под прицелом. Новая «трехслойная» реальность диалога США и Ирана
По состоянию на 21 апреля 2026 года многолетний дипломатический клинч между Вашингтоном и Тегераном трансформировался в новую/старую модель взаимодействия. К привычному противостоянию политиков и экономистов добавился третий — операционный — фактор, превратив переговоры в сложную архитектуру давления, где морская логистика играет не меньшую роль, чем ядерные центрифуги.
Морской узел. Сила как аргумент

Главным изменением текущего этапа стало появление принуждения в морской сфере. Американская стратегия теперь опирается на дипломатию, санкции и применение силы в ключевых точках, таких как Ормузский пролив и Оманский залив. Это не означает переход к полномасштабной войне, но дает США возможность демонстративно воздействовать на критическую инфраструктуру региональной торговли, усиливая свои позиции за столом переговоров.

Иран. Между суверенитетом и рисками
Тегеран демонстрирует сочетание стратегической жесткости и тактической гибкости. Ядерный суверенитет остается для Исламской Республики «красной линией», не подлежащей обсуждению. Тем не менее, растущая уязвимость экспортных маршрутов заставляет Иран идти на уступки в деталях. Он готов к промежуточным соглашениям и техническим режимам контроля МАГАТЭ и обсуждению частичного вывоза ядерных материалов в обмен на смягчение санкций.
США: Пластичность в рамках жесткого курса
Вашингтон, в свою очередь, сохраняет цель «нулевого обогащения» и предотвращения появления у Ирана ядерного оружия. Однако американская сторона проявляет тактическую пластичность, соглашаясь на поэтапное снятие санкций и гибкие форматы встреч через посредников. Ключевое отличие нынешней фазы — в том, что дипломатия идет в связке с оперативным контролем в море.
В итоге пространство для маневра сужается
Текущая конфигурация отношений США–Иран делает невозможными бесконечные и неопределенные сценарии. Усложнение архитектуры давления и включение в нее логистических рисков сужает пространство для политического маневрирования. Теперь динамика переговоров определяется не только текстами соглашений, но и реальной обстановкой в критических узлах глобальной логистики.

Хороший материал по триггерной проблеме "доводки" политического устройства постконфликтной Сирии сегодня

Готовлю один экспертный комментарий по тематике последних турецко-казахстанских переговоров. Несмотря на то, что уже много оценок было высказано по этому вроде бы рядовому событию, в своем тексте подсвечу те аспекты, которые не были отмечены коллегами.
Ожидаем)

В последнее время приходилось слышать много критических замечаний в духе "нельзя в полном смысле использовать категорию гибридных конфликтов в международных отношениях, поскольку не проработаны её теоретические/методологические рамки". Конфликт в Иране, пожалуй, следует считать (по текущей хронологии событий) образцовым гибридным конфликтом, поскольку
- отсутствует классическая дистанция между фазой "урегулирования конфликта" (деконфликтинг) и самим конфликтом. Если в классическом понимании дипломатические усилия венчают завершение конфликтной истории, то в гибридном формате эта дистанция выглядит "пунктирно";
- средства и методы борьбы конфликтующих сторон не замыкаются на обычном вооружении. В логике эссе Ж. Бодрийяра "Войны в Заливе не было" информационное поле конфликта со всеми последними технологическими инновациями в области IT выглядит логическим дополнением классического поля битвы. И здесь также границы между этими полями прорисовываются лишь "пунктирно".

Конечно, характеристик гибридного конфликта на примере иранской истории можно выделить и больше, но эти, думается, являются ключевыми. Неопределенность выступает общей чертой подобных конфликтов.
https://t.iss.one/Tov_Sukhov_Vostok_delo/403

Понятно, почему малые и средние державы, и многие даже великие державы, такие как, например, Индия, Германия, Бразилия, Аргентина, африканские страны, настаивают на том, что Совет Безопасности нужно реформировать, потому что в нынешней своей конфигурации он был сформирован по итогам Второй мировой войны. Соответственно, победители тогда писали правила.
Сейчас мир изменился, балансы поменялись, и, конечно же, есть насущная потребность менять конфигурацию.

Проблема заключается в том, что державы, которые обладают правом вето, не заинтересованы в том, чтобы менять правила игры, потому что это один из важнейших элементов их политического влияния. Это первая проблема. Вторая большая проблема в том, что в целом и вес ООН, и влияние Совета Безопасности в последнее время кардинально снизились, и решение Совета Безопасности сегодня и 30 лет назад — это две больших разницы.
В такой конфигурации, конечно, есть понимание того, что нужно что-то менять, но точно не технологически. Предлагать какие-то инновационные решения о том, чтобы искусственный интеллект принимал решение за члена Совбеза, это, на мой взгляд, не совсем рациональная идея. Нужно сначала хотя бы откатать работу ИИ в качестве арбитражного судьи. Например, в Казахстанском международном финансовом центре Астана. Чтобы показать, насколько он эффективен и востребован, прежде чем полагаться на искусственный интеллект при решении глобальных вопросов, которые касаются сотен, а порой сотен тысяч, а порой миллионов людей, жизни миллионов людей.
Поэтому здесь, на мой взгляд, в целом вопросы мира устройства не должны быть переданы ни в какое управление. Они должны решаться консенсусом. А вот какой консенсус и как сформировать конфигурацию — это уже другой вопрос, и он стоит на повестке дня уже последние несколько десятилетий

Подробнее: https://eadaily.com/ru/news/2026/04/22/pochemu-kazahstan-trebuet-reformy-oon-i-chto-predlagaet-vzamen