Подход к «вмешательству» современных западных государств обнаруживает зримое противоречие. С одной стороны, заявления о недопустимости вмешательства во внутренние дела встраиваются в «постколониальный поворот»: акцентируют потребность в уважении суверенитета государств, большей самостоятельности при принятии решений, в духе международной коллегиальности как необходимого условия для перехода к новой, более справедливой и инклюзивной формации международных отношений. С другой – примеры внешнеполитических практик западных государств за последние тридцать лет указывают на их стремление даже на «постколониальном» отрезке мирового развития найти новые способы более мягкого по форме, но фактически неоколониального по содержанию управления другими.

В действительности беспокойство по поводу «вмешательства» нацелено на сохранение в меняющихся условиях собственного влияния в мире через удержание контроля за повесткой по установлению приоритетов в области международной безопасности. Во время холодной войны таким «приоритетом» для остального мира должно было стать противодействие распространению коммунизма; в 1990-е и начале 2000-х гг. – борьба с международным «исламистским» терроризмом; с конца 2000-х гг. – в качестве главных угроз продвигаются темы борьбы с изменением климата и противостояния автократиям.

Проблематизация «вмешательства» в таком ключе имеет схожесть с феноменом «ориентализма» (Э. Саид) и в некоторой степени переплетается с ним.
Подобно тому, как «ориентализм» акцентирует инаковость, экзотичность и часто использует для этого «образы древней мудрости и тайны», «вмешательство» подчеркивает социально-политическую чужеродность «наступающего» субъекта («государства-изгои», «автократии») и зачастую использует для этого устоявшиеся в сознании культурно-антропологические образы и фобии. Аналогично тому, как сам «Запад» определяет себя в качестве сильного, прогрессивного и рационального субъекта на фоне «ориентализированного» им же «Востока», категория «вмешательства» является для западных государств способом саморепрезентации именно как «демократий» на контрасте с «автократиями».

Изучение восприятия и практик вмешательства на Ближнем Востоке в сравнении или под влиянием западных акторов (государственных и негосударственных) также имеет известный оттенок ориентализма: в этой логике «Запад – первичен», «Восток – реактивен». Тем более что на Ближнем Востоке практики межгосударственного соперничества, определяемые западными исследователями как «вмешательство», не квалифицируются в качестве таковых: более тонкие и плотные внутренние связи граничащих друг с другом обществ, более размытая диалектика кооперации и конфронтации с соседями и иного, чем на Западе (до Нового времени) понимания и отношения к феномену государственных границ позволяют руководителям противоборствующих держав рассматривать попытки оказывать влияние на оппонентов как рутинные. Это важная особенность и, возможно, принципиальное отличие восприятия феномена «вмешательства» на Ближнем Востоке от его восприятия и артикуляции в западном дискурсе.