В сборнике прогнозов «Вызов-2025» под эгидой «Российской венчурной компании», вышедшем в 2016 году, российские учёные, как сейчас выясняется, сделали сбывшийся прогноз о скорой мировой турбулентности и о его причинах:

«Похоже, что мир вступает в период «смены гегемона» по Иммануилу Валлерстайну. Это происходит на фоне явного кризиса институтов, обеспечивающих глобальную безопасность, что уже привело к усилению глобальной конфликтности - в том числе и у самых границ России.

В основе новой ситуации лежит тот факт, что баланс между потреблением и наращиванием государственного долга в США, с одной стороны, и производством и сбережениями в Китае, с другой стороны, исчерпал себя и стал необратимо разрушаться. США проводят «двойную реиндустриализацию», параллельно развивая традиционные средне- и высокотехнологичные отрасли (в том числе на базе подешевевших углеводородов), и пытаются уйти в технологический отрыв на направлениях «новой энергетики» (включая термоядерную), наук о жизни и ряде других.

Параллельно - и взаимообусловленно - развивается процесс очередной (третьей после Второй мировой войны) индустриализации Китая, на этот раз сопровождающейся выстраиванием национальной инновационной системы полного цикла — от прикладных научно-исследовательских и опытно-конструкторских работ (НИОКР) до производства технически сложной продукции.

С учётом высокой взаимозависимости центров силы, конфликты между ними будут, вероятно, происходить в превращённой форме череды региональных или макрорегиональных столкновений, а также выглядящих спонтанными внутренних вооружённых конфликтов, возможно - с участием новых субъектов применения силы (частных военных и разведывательных компаний)».

Вызов Китая мировому гегемону США наслаивается на переход к 6-му технологическому укладу, а мир-системный анализ подводит нас к такому прогнозу:
«Переход между укладами сопровождается (по крайней мере, первоначально) увеличением разрыва между успешными и неуспешными государствами и компаниями, лидирующими и отстающими, принадлежащими к предыдущему укладу, социальными группами. Субъекты нового уклада перераспределяют в свою пользу ресурсы - в форме «технологической ренты» или иной. В новой ситуации, когда переход идёт на фоне глобального экономического неблагополучия и недостатка долгосрочных финансовых ресурсов, такое перераспределение, скорее всего, будет ещё более жёстким, чем в 1970-х годах, на переходе к пятому укладу».

В таких условиях «ни войны, ни мира» (или вялотекущих войн в полупериферии, т.е. по окраинам мирового ядра) все будут помешаны на безопасности, и потому, как говорится в прогнозе, «изменится общественное отношение к приватности персональной информации - формирование общества, в котором неотвратимость наказания гарантируется всеобщей информационной прозрачностью (Un Privacy Society)».

Т.е. ещё из 2016 года ряду учёным было понятно, что те же нынешние конфликты на Украине и на Ближнем Востоке не могли не произойти в рамках противостояния США и Китая.
А потому оба конфликта могут быть урегулированы только прямыми переговорами США и Китая, когда обе сверхдержавы усмирят свои прокси-силы: Америка - Израиль и Украину, Китай – Россию и Иран.

В теории есть вариант, когда Европа, Россия и Украина совместно улаживают конфликт – без оглядки на США (плюс Англия) и Китай. Попутно все три стороны проводят чистку элит от американских и китайских агентов влияния и тем более их шпионов. Далее формируют общее политическое и экономическое пространство (возможно – вместе с Турцией и другими постсоветскими странами). Но этот вариант выглядит фантастикой. Все стороны этого процесса пока выглядят жертвами двух сверхдержав.

В местной историографии, а также в персидской, арабской и других, до присоединения Средней Азии к Российской империи "Туркестаном" называлась только местность, объединявшая нынешнюю Ташкентскую область Узбекистана и юг Казахстана. И все, не было никакого большого "Туркестана".
Распространение этого макротопонима на территорию всех пяти бывших союзных республик — это вообще-то заслуга исключительно Российской империи. Я считаю, что заслуга сомнительная, поскольку игнорировалось значительное нетюркское население на этой обширной территории. И когда в ходе уже советского государственного строительства регион стал маркироваться как "Средняя Азия и Казахстан", "Туркестан" из актуальной топонимики легко выбыл.
Географическая "Центральная Азия" находится несколько восточнее от того, что сейчас под этим понятием понимается. Отказ от "Средней Азии и Казахстана" — инициатива Нурсултана Назарбаева, поддержанная и руководителями остальных четырех республик. Инициатива была также поддержана на Западе, поддерживавшем любую десоветизацию бывших республик в любых ее проявлениях.
"Центральная" все-таки звучнее, нежели "Средняя", амбиции здесь тоже играли не последнюю роль... Хотя, если уж посмотреть на карту, значительная территория Казахстана находится в географической Европе, с которой, вдобавок, и Казахстан, и Туркмения граничат по Каспию, то есть это — край Азии. Так что, самым точным было бы назвать сию территорию "Крайней Азией"...
Учитывая, что в турецком языке нет разделения между "турками" и "тюрками", "Туркестан" это не только "земля тюрок", но и скорее (поскольку инициатива то из Анкары идет) — "земля турок".
Живите теперь с этим! Те, кому турецкая идея по душе... 😁

Дарон Ацемоглу уже давно наработал на Нобелевскую премию. Причем он мог ее получить и за исследования в области экономического роста (теория направленных технологических изменений), и в области политической экономики, и в области институциональной экономики. Получил за последнюю, а значит безальтернативно вместе со своими постоянными соавторами Саймоном Джонсоном и Джеймсом Робинсоном.

«Почему одни страны богатые, а другие бедные?» – один из самых интригующих вопросов в экономической науке. Неудивительно, что именно так перевели на русский главный бестселлер Ацемоглу и Робинсона «Why nations fail?». Но исходное название точнее. Развивающиеся страны в теории должны догонять развитые – это следует из теории экономического роста Солоу. Но не догоняют. А почему? А потому что государства проваливаются, будучи неспособны сделать то, что современные развитые страны сделали в прошлом: выстроить институты, способствующие экономическому росту.

Методологическая рамка современной институциональной экономики, выстроенная Ацемоглу, Джонсоном и Робинсоном, интуитивно предельно понятна.

Экономические институты имеют ключевое значение для экономического роста. Тот или иной набор институтов – это выбор общества, совершаемый в условиях конфликта интересов между различными политическими группами. Когда баланс сил смещается в пользу групп, заинтересованных в защите прав собственности и ограничениях рентоориентированного поведения, рождаются инклюзивные экономические институты, способствующие развитию предпринимательства, инноваций и технологического прогресса. Если баланс политических сил смещается в пользу тех, кто заинтересован лишь в защите своих привилегий, рождаются экстрактивные экономические институты, которые могут обеспечить быстрый экономический рост лишь временно, за счет экстенсивных факторов типа эксплуатации труда или вооружения его капиталом. Возможен и третий крайний вариант: когда конфликт интересов приобретает постоянный характер и построить централизованное управление в стране не получается, возникают failed states в духе Сомали или Афганистана.

На основе этой методологической рамки можно бесконечно заниматься классификациями государств современных и прошлых и проводить исторические мысленные эксперименты (от сравнения двух Корей до рассуждений о том, почему испанские колонии в Америке, в момент завоевания бывшие гораздо более богатыми, оказались затем далеко позади британских колоний).

Современная институциональная экономика набрала огромную популярность в последние десятилетия (в том числе благодаря активной популяризации новоиспеченными лауреатами), особенно в западных странах, где она широко используется в дискуссии о пользе демократии. И все же я вижу в ней два крупных изъяна (с которыми, кстати, и сами институциональные экономисты обычно не спорят).

Первый – феномен Китая. Конечно, авторы пишут, что и экстрактивные институты могут давать экономический рост, а в Китае при Дэн Сяопине институты были не в пример более инклюзивными, чем при Мао Цзэдуне, а сейчас экономический рост логично замедляется… И все же, почти 50 лет экономического роста в среднем по 10% в год требуют более фундаментального объяснения, чем констатация того, что это временно.

Второй – переход от позитивной к нормативной составляющей: а что собственно надо делать? Все согласны с тем, что инклюзивные институты хороши, но переход к ним должны по идее осуществлять те самые элиты, которые эксплуатируют для своей выгоды экстрактивные институты. Боязнь революции, мобилизация масс и внешнее вмешательство – вот каналы изменения институтов, которые рассматривают авторы, но взгляд в прошлое говорит о том, что на каждую историю успеха применения каждого из этих каналов приходится десяток провалов. Когда современные институционалисты ответят на вопрос, как целенаправленно изменить институты к лучшему, это будет Нобелевская премия на все времена.