​​Их война

85 лет назад с операции «Барбаросса» – самого масштабного и кровавого сухопутного вторжения в мировой истории, началась Великая Отечественная война – самый масштабный и кровавый вооружённый конфликт в мировой истории. Для Германии и её вооружённых сил это была «Война на уничтожение» («Vernichtungskrieg»), в которой не действовали никакие законы и обычаи «конвенциональной» войны.

Впоследствии, уже после проигрыша, немецкие генералы сконструировали «Легенду о чистом Вермахте», который якобы вёл «конвенциональную» и едва ли не «справедливую» войну против коммунизма, а все зверства были на совести СС и руководства НСДАП. В годы «Холодной войны» подобная точка зрения стала доминирующей в публичном пространстве Федеративной республики и Западного блока в целом – историю буквально написали проигравшие.

Никакого секрета в тесной смычке Вермахта и национал-социалистического режима никогда не было: исторические исследования на этот счёт регулярно выходили ещё с 1960-х гг., но оставались неинтересны широкой публике. Ситуация изменилась лишь в 1990-х гг., когда поколение ветеранов Второй мировой стало сходить с общественно-политической сцены, значимые посты заняли другие «ветераны» – 68-го года, а «Красная угроза» с распадом СССР перестала быть актуальной.

Символическим рубежом стала передвижная выставка о преступлениях Вермахта в ходе «Войны на уничтожение» («Wehrmachtsausstellung»). Её организатором являлся Гамбургский институт социальных исследований, созданный наследником табачной империи Яном Филиппом Реемтсмой. В качестве куратора экспозиции выступил историк Ханнес Хеер.

Первая версия выставки работала с 1995 по 1999 гг. и была показана в 33 городах Германии и Австрии, её посетили около 860 тыс. человек. Смысловым центром экспозиции стали 1433 фотографии зверств, сделанные «обычными» солдатами и офицерами Вермахта на Балканах, в зоне действий 6-й армий (сгинувшей в Сталинграде) и в Беларуси.

Выставка вызвала ожесточённые споры. В Мюнхене 75-летний ветеран Вермахта и беженец из Судет совершил самосожжение в знак протеста, а в Саарбрюккене неонацисты попытались взорвать экспозицию (никто не пострадал). Что касается политических партий, то выставку поддержали левые, социал-демократы, либералы и «зелёные», тогда как христианские демократы и, особенно, правые высказались против. Тут стоило бы вспомнить, как к теме Великой Отечественной относятся современные «друзья России» из любимой многими «Альтернативы для Германии».

Польский историк Богдан Мусял и венгерский историк Кристиан Унгвари поставили под сомнение атрибуцию некоторых фотографий, указав, что на них изображены зверства не Вермахта, а СС, коллаборационистов, союзников из других стран, а то и самих коммунистов. В конце концов, в 1999 г. Реемтсма снял скандальную выставку с показа и отправил на переделку.

Историческая экспертиза показала, что лишь 20 из 1433 фотографий имеют ложную атрибуцию, и согласилась с основным тезисом об истребительном характере войны Вермахта на Востоке. Тем не менее комиссия рекомендовала снизить накал провокационности и обличительного пафоса, заменив его более сдержанной презентацией. Хеер не согласился с предложениями и ушёл с поста куратора. Его сменила историк Ульрика Юрайт.

В 2001 г. экспозиция вернулась в обновлённом виде с большим упором на архивные документы, чем на фотографии, в отличие от первоначального варианта. Это дало повод бывшему куратору Хееру раскритиковать её как «обезвреженную» и склонную к гнилому компромиссу, ведь теперь в центре внимания вновь находилось высшее командование, а не «обычные люди», совершавшие зверства. До своего окончательного закрытия в 2004 г. выставка была показана в 13 городах Германии, Австрии и Люксембурга, её посетителями стали около 420 тыс. человек.

Как бы то ни было, выставка о преступлениях в ходе «Войны на уничтожение» стала ключевой вехой в публичном развенчании «Легенды о чистом Вермахте», по крайней мере внутри Германии.

​​Монархисты больше, чем сам царь

Вот уже третий год на каждое 24 июня я пишу посты, посвящённые «правой оппозиции» при авторитарных режимах (угадайте, почему). Мы привыкли считать, будто основная оппозиция автократическим системам якобы должна исходить от либеральных движений, но зачастую в авангарде недовольных оказываются те, кто сами обвиняют существующий авторитаризм в чрезмерном «либерализме», мягкотелости и нерешительности.

В 2024 г. я писал о «Восстании обиженных» испанских ультрароялистов против консервативного кабинета в 1827 г., а в 2025 г. добавил к сравнению ещё французских ультрароялистов при Реставрации Бурбонов и немецких ура-патриотов в годы Первой мировой войны. В 2026 г. пришло время поговорить о русской «правой оппозиции», которая также является неотъемлемой частью отечественной политической истории.

Первый опыт русской «консервативной оппозиции» пришёлся на 1800-е гг., когда либеральный Александр I при помощи Михаила Сперанского вознамерился ограничить самодержавие в пользу правового бюрократического режима. Дворянскую оппозицию, которая не желала делиться властью с чиновниками, а потому вопреки воле самодержца выступала за незыблемость самодержавия, возглавили сестра императора (и будущая королева Вюртемберга) Екатерина Павловна, Николай Карамзин, Александр Шишков и Фёдор Ростопчин. К весне 1812 г. они, оседлав «патриотическую повестку» в преддверии приближающейся войны с Наполеоном, добились опалы «про-французского» Сперанского и возглавили русское общественное мнение в кампанию 1812-го, стоявшее за недопустимость каких-либо «договорнячков» с Бонапартом до его полного изгнания из России.

Несмотря на успех дворянской «консервативной оппозиции» при Александре I, постепенная бюрократизация режима стала общим трендом XIX в. безотносительно личности правителей. Ключевой ценностью являлась бессловесная лояльность существующей системе, а потому «независимые» русские консерваторы парадоксальным образом оказывались в оппозиции, что Николаю I, что Александру II, что Александру III. Взять хотя бы идею с Земским собором, который формально должен был быть аполитичным и совещательным органом, но фактически подразумевалось, что русский царь не может не согласиться с этим «мнением Русской земли». Таким образом, консерваторы оказывались невольными проводниками конституционализма. Примечательно, что в годы Великих реформ либералы, напротив, отстаивали незыблемость самодержавия, понимая, что только такой режим способен провести преобразования, тогда как соборность и прочий конституционализм просто потопят их в долгих обсуждениях и согласованиях.

Отличный обзор истории русского консерватизма от Александра I до 1905 г. в своём курсе для @magisteria_ru представил философ Андрей Тесля.

Наконец, в начале XX столетия правительство Николая II столкнулось уже не просто с «консервативной», а с «правой» оппозицией со стороны черносотенцев. Они выступали против царского Манифеста от 17 октября 1905 г., бойкотировали первые выборы в Думу и смирились с парламентаризмом лишь ко вторым выборам. Черносотенцы ненавидели председателя царского Совета министров Сергея Витте и намеревались убить его вскоре после отставки. Не менее сложные отношения сложились у правых и с другим царским премьером – Петром Столыпиным. С 1907 г. тот вёл последовательный курс на ослабление независимых правых организаций, которые после подавления Первой революции стали восприниматься в качестве ещё одной угрозы бюрократическому режиму. Кроме того, в черносотенцах Столыпин обнаружил непримиримых противников своего «либерального» курса на ликвидацию крестьянской общины и создание частных хозяйств.

Фактически столь любимый многими современными правыми Столыпин оказался могильщиком независимого правого движения в Российской империи – добился его раскола на несколько враждующих группировок, всячески третируя своих «критиков справа» и, напротив, одаривая субсидиями лояльных. К 1917 г. черносотенцы оказались полностью дезорганизованы и деморализованы, а потому никак не смогли противостоять новой революции.

​​Uwaga!

Когда речь заходит об европейской политике первой половины XX в., то в центре всеобщего внимания обычно оказываются радикальные партии – коммунисты или всевозможные правые автократы, вплоть до фашистов.

Однако европейская политика межвоенного периода была куда разнообразнее и не сводилась к одним лишь ультралевым или ультраправым. Так, в Восточной Европе наиболее популярными партиями являлись позабытые ныне аграрии, представлявшие интересы крестьянского большинства. В течение 1920-х и 1930-х гг. крестьянские лидеры возглавляли правительства Болгарии, Румынии, Чехословакии, Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии. Сильные аграрные движения также существовали в Венгрии и Хорватии. Было создано даже Международное аграрное бюро, известное как «Зелёный интернационал».

Опираясь на поддержку большинства населения, аграрные партии выступали за парламентскую демократию и усиление социального государства при сохранении рыночной экономики и частной собственности, пытаясь найти «третий путь» между «реакционными» право-авторитарными режимами и государственным социализмом по советскому образцу. Также в этой среде активно обсуждались идеи международной кооперации и европейской интеграции.

К концу 1930-х гг. аграрные движения в большинстве стран региона либо оказались подавлены правыми диктатурами, либо сами присоединились к авторитарному тренду. После окончания Второй мировой войны произошло краткосрочное возрождение восточноевропейского аграризма, но уже к концу 1940-х гг. и эта волна была подавлена однопартийными режимами «народной демократии».

В течение второй половины XX столетия восточноевропейские общества окончательно стали городскими, так что после очередной волны демократизации на рубеже 1980-х и 1990-х гг. аграрные движения уже не могли претендовать на политическое господство, отойдя на второй план.

Слушайте очередной подкаст «Стального шлема» и «Берсальеров» о «Зелёном интернационале» на всех удобных для вас платформах!

stahlhelmdelbersagliere.co.uk

Яндекс.Музыка

Обсудили с ДОРОГИМ БРАТОМ @sashachitaetttt, который профессионально пишет про право, конституционную систему Веймарской республики и её демонтаж в начале 1930-х гг.

Публикуем запись беседы с Михаилом Сосновским (канал Стальной шлем) о крахе конституционного права в Веймарской республике.

Приятного просмотра!

#запись@AxiaEd

​​Семейная оппозиция

У всякого правительства есть оппозиция. Она может быть «системной», а может быть «несистемной». В современном мире, где политические партии являются базовыми формами политической организации, более-менее понятно, какие группы являются «провластными», какие «оппозиционными», а кто балансирует между ними.

В абсолютных монархиях партий вовсе не существовало, а в дуалистических их роль была ограничена. В чём же тогда выражалась оппозиция? Неужели в одних лишь бунтах и дворцовых переворотах? Нет, монархические режимы, какими бы деспотическими они ни казались, тоже допускали пространство «системной оппозиционности» – просто оппозиция собиралась не вокруг какой-то конкретной партии, а вокруг определённого члена правящей фамилии.

Наиболее хрестоматийным примером подобной «семейной оппозиции» являлась ситуация, когда недовольные нынешним правлением группировались вокруг наследника престола. Из истории России можно вспомнить царевича Алексея против Петра I или Павла Петровича (будущего Павла I) против Екатерины II.

В Великобритании наследники противостояли королям большую часть истории Ганноверской династии: будущий Георг II против Георга I, принц Фредерик (отец Георга III) против Георга II и будущий Георг IV против Георга III.

Во Франции недовольные централизацией при Людовике XIV объединялись вокруг королевского внука – герцога Бургундского (отца Людовика XV). Клерикальную оппозицию самому Людовику XV составлял его сын дофин Людовик (отец следующих трёх королей), а при Реставрации те ультрароялисты, кто был разочарован «умеренностью» Людовика XVIII, группировались вокруг его младшего брата графа д’Артуа (будущего Карла X). В Испании тот же сюжет повторился с «умеренным» Фердинандом VII и его младшим братом доном Карлосом.

В Германской империи будущий Фридрих III считался либеральной альтернативой своему консервативному отцу Вильгельму I, а Вильгельм Прусский (несостоявшийся Вильгельм III) был точкой притяжения для «правой оппозиции» его «умеренному» отцу Вильгельму II. В Австро-Венгрии Франц Фердинанд с планами по административному переустройству империи («Триализм» в пользу южных славян, либо всеобщая федерализация) находился в оппозиции своему дяде Францу Иосифу.

Если по каким-то причинам на наследника нельзя было положиться (например, из-за малого возраста), оппозиция собиралась вокруг другого принца или даже принцессы. Герцог Орлеанский, он же Филипп Эгалите, являлся покровителем либеральной оппозиции «Старому порядку» во главе с Людовиком XVI. Великая княжна (и будущая королева Вюртемберга) Екатерина Павловна возглавляла «консервативную оппозицию» своему либеральному брату Александру I. Напротив, при Александре II ключевыми покровителями либеральных реформ считались младший брат императора Константин Николаевич и вдова их дяди Михаила Павловича – Елена Павловна. Наконец, в последние годы правления Николая II возникла «Великокняжеская фронда» из его двоюродных дядей и двоюродных братьев, которые поддерживали Прогрессивный блок Государственной Думы, требовали введения «ответственного министерства» и с энтузиазмом встретили Февральскую революцию.

Таким образом, абсолютистские и дуалистические режимы сохраняли пространство для оппозиционного самовыражения, которое было встроено в саму монархическую систему и за некоторыми исключениями обеспечивало защиту от репрессий. К слову, недавно у Егора Зырянова с канала @redroomtext вышел ролик о прочих ограничениях абсолютизма, который на поверку являлся не столь абсолютным, как о нём принято думать.

​​Вторая революция

250 лет назад, 4 июля 1776 г., была подписана Декларация независимости – ключевой документ Американской революции. Я уже писал, что Войну за независимость можно интерпретировать сразу через несколько оптик: как Мировую войну между Великобританией и Францией, как переигровку Английской революции XVII в. и как Первую Гражданскую войну в самих США между «патриотами» и «лоялистами».

Но помимо Первой революции в истории Соединённых Штатов была и Вторая революция: сецессия южных штатов 1860 – 1861, Гражданская война 1861 – 1865 и Реконструкция 1865 – 1877 гг. Для конфедератов это была революция, подобная предыдущему отделению от деспотического правительства. Для аболиционистов это была революция, связанная с освобождением рабов и наделением их гражданскими правами. Исследователи отмечали революционный характер индустриализации аграрного Юга, а также невиданное доселе усиление федерального правительства.

Последний и более продолжительный этап Второй революции, а именно Реконструкция, обычно остаётся в тени Гражданской войны. Между тем, то было не менее бурное и драматичное время.

Конфедерация была повержена, а рабы получили личную свободу. Встал вопрос, что делать дальше? Президент Авраам Линкольн и его преемник Эндрю Джонсон являлись сторонниками «умеренной» Реконструкции – помиловать большинство мятежников, оставить в их руках всю собственность, кроме рабов, а если и наделять чернокожих правом голоса, то только грамотных и ветеранов. Напротив, республиканские радикалы, которые пользовались поддержкой следующего президента Улисса Гранта, требовали репрессий против мятежников, передела собственности в пользу освобождённых невольников и всеобщего избирательного права для всех чернокожих мужчин.

На оккупированном Юге Гражданская война фактически продолжалась, просто теперь её вели не регулярные армии, а военизированные группировки. Бывшие конфедераты сбивались в организации, вроде Ку-Клукс-Клана, которые терроризировали чёрных, белых южных республиканцев («скалавагов») и приехавших с Севера «саквояжников», а те в свою очередь формировали собственные ополчения. Счёт убитых шёл на сотни человек.

Датой окончания Реконструкции считается 1877 г., когда северные республиканцы и южные демократы заключили сделку: первые вывели войска с Юга и смирились с тотальным доминированием демократов в регионе, а вторые признали республиканскую победу на спорных президентских выборах 1876 г. и отказались от идеи сецессии.

Впоследствии большинство белых южан вспоминали Реконструкцию как эпоху национального позора: оккупации своих штатов «чужаками» с Севера, разорения и нищеты, разгула преступности, а также вопиющей некомплектности и коррупции, когда должности раздавались неграм, «скалавагам» и «саквояжникам». Именно так Реконструкция показана в фильмах «Рождение нации» (1915) и «Унесённые ветром» (1939).

Напротив, для чернокожих и аболиционистов это была эра свободы – афроамериканцы впервые получили избирательные права, которыми активно пользовались. В эпоху Реконструкции в США впервые появились чёрные конгрессмены и сенаторы, не говоря уже о многочисленных чернокожих должностных лицах на уровне штатов, округов и муниципалитетов.

Эти права были предоставлены афроамериканцам в период «радикальной» Реконструкции в конце 1860-х гг. и отобраны после её окончания в течение двух последних десятилетий XIX в. Будучи ограниченными 15-й поправкой к Конституции (1870 г.), которая запрещала лишать избирательных прав по принципу расы, южные демократы стали лишать их по принципу грамотности, оседлости или имущественного ценза.

Таким образом, в ходе Второй революции 1860-х и 1870-х гг. афроамериканцы не только получили личную свободу, но и стали активно интегрироваться в американскую политическую нацию. Этот процесс был насильственно прерван в ходе фактической контрреволюции (её ещё называют «Надиром») и возобновлён лишь в 1950-х и 1960-х гг., когда Движение за гражданские права совместно с федеральным правительством в ходе «Второй Реконструкции» довершили прерванное дело Первой Реконструкции и Второй американской революции.

​​Испанская невеста Гитлера

Наиболее известным испанским фашистом являлся Хосе Антонио Примо де Ривера, который в 1933 г. основал и возглавил партию «Испанская Фаланга». Власти Второй республики арестовали его ещё до начала Гражданской войны в марте 1936 г. В ноябре того же года он был расстрелян в разгар «Красного террора».

В конце концов, единоличным главой националистической Испании остался генерал Франсиско Франко. Он принудительно объединил «Фалангу» с другими правыми организациями в единое «Национальное движение», в результате чего фашисты с одной стороны вошли в состав победившей коалиции, а с другой утратили свой изначальный революционный дух и оказались на подхвате у консервативного автократа Франко.

Женскую секцию «Фаланги» возглавила сестра расстрелянного фашистского вождя Пилар Примо де Ривера. Вопреки собственной пропаганде «традиционных ценностей», сама главный женский функционер режима никогда не была замужем и не имела детей, посвятив всю жизнь политике.

Тем не менее у эксцентричного фалангистского литератора Эрнесто Хименеса Кабальеро родилась «гениальная» идея поженить Пилар и Адольфа Гитлера. Писатель полагал, что этот брак позволит восстановить империю Карла V Габсбурга, когда Испания, Германия и Австрия находились под одним скипетром. Только теперь реставрированной католической державой правила бы фашистская династия потомков Примо де Риверы и Гитлера.

С этой идеей в декабре 1941 г. Хименес Кабальеро даже отправился в Берлин, куда его на литературный конгресс пригласил Йозеф Геббельс. Впоследствии испанец утверждал в мемуарах, что во время неформальной беседы поделился этим предложением с Магдой Геббельс. Якобы жена министра пропаганды со слезами на глазах ответила, что из-за ранения в пах, полученного в годы Первой мировой, фюрер не способен иметь детей, а потому династии фашистских императоров не получится.

Несмотря на провалившийся брачный проект, Пилар трижды посещала нацистскую Германию (в 1938, 1941 и 1943 гг.) и являлась большой энтузиасткой союза с гитлеровским режимом. Она возглавляла Женскую секцию «Фаланги» вплоть до роспуска этой организации в 1977 г., когда в Испании после смерти Франко начался процесс перехода от диктатуры к демократии. Несостоявшаяся невеста Гитлера умерла в 1991 г. в возрасте 83 лет.

​​Французские эмигранты

14 июля – годовщина взятия Бастилии, которую во Франции не празднуют, ибо официально в этот день отмечается «Национальный праздник» без привязки к конкретному историческому событию – желающие могут интерпретировать его и как дань 1789-му, и как память о Празднике Федерации 1790 г.

Как бы то ни было, этот день в любом случае связан с Французской революцией. Помимо конституционных достижений, кровавых восстаний, террора и войн в её истории был и такой сюжет как массовая эмиграция, когда страну с населением в 28 млн. покинули около 130 тыс. человек., которые разъехались по всей Европе, а то и добрались до США.

Французского эмигранта революционной эпохи принято представлять аристократом, и действительно это была самая «громкая» часть эмиграции. Однако от революции бежали «лишь» 20 тыс. дворян (15% от общей численности Второго сословия), то есть они являлись меньшинством среди эмигрантов. Ещё 40 тыс. составляли священники (25% от общей численности Первого сословия). Наконец, более половины эмигрантов принадлежали к тому самому Третьему сословию, в чьих интересах якобы совершалась революция – чиновники, торговцы, ремесленники и крестьяне.

Уже по социальному составу видно, что французскую эмиграцию, как и всякую прочую в любых других странах и в любые другие эпохи, нельзя свести к единому знаменателю. В политическом отношении самыми «громкими» эмигрантами являлись роялисты во главе с братьями Людовика XVI – графом Прованским (будущий Людовик XVIII) и графом д’Артуа (будущий Карл X). Их «двор в изгнании» на протяжении четверти века колесил по городам Европы, и какое-то время даже находился в российской Митаве, что в Курляндской губернии.

Несколько тысяч человек не просто уехали, а вступили в воинские формирования, которые совместно с иностранными армиями Первой и Второй коалиций пытались уничтожить республиканский режим. Наиболее известным подразделением такого рода являлась «армия» принца Конде, которая некоторое время также находилась на российской службе.

Однако помимо сторонников Бурбонов в эмиграции оказывались и конституционалисты с более либеральными и оттого «патриотичными» взглядами – в отличие от роялистов они отказывались сотрудничать с иностранными державами, дабы не навредить Франции безотносительно правящего в ней режима. К их числу принадлежали герцог Орлеанский (будущий Луи Филипп I), маркиз Лафайет и Талейран. В конце концов, многие просто бежали от экономической разрухи и Террора.

Республиканские власти в течение 1790-х гг. всячески репрессировали эмигрантов – их собственность подлежала конфискации и распродаже, их родственников поражали в гражданских правах и даже могли взять в заложники, а самим беглецам было запрещено возвращаться на Родину. Этот курс сменился при Наполеоне, который в 1802 г. объявил всеобщую амнистию. Множество эмигрантов вернулись, хотя их прежняя собственность так и осталась в руках новых владельцев.

Вопрос о собственности стал одной из ключевых проблем уже в годы Реставрации Бурбонов. Ультрароялисты требовали вернуть всё конфискованное, что естественно не устраивало новых собственников. В конце концов, в 1825 г. был найден компромисс: бывшим эмигрантам обещали выплатить компенсацию на общую сумму в миллиард франков, хотя затем её урезали до 630 млн. Вся их прежняя собственность оставалась в руках тех, кто её приобрёл.

Заявки на компенсацию подали около 70 тыс. человек., которые согласились в течение следующих 33 лет ежегодно получать по 3% от стоимости конфискованных владений. Средняя сумма этих растянутых во времени выплат составляла 45 тыс. франков, хотя главный бенефициар и по совпадению один из лидеров либеральной оппозиции – герцог Орлеанский, должен был получить аж 13 млн. франков.

Подкуп не помог. Уже через пять лет герцог сверг Бурбонов и сам стал королём Луи Филиппом I. В 1831 г. он отменил компенсацию для бывших эмигрантов, хотя уже выплаченные средства можно было не возвращать – новый монарх не собирался бить по собственному кошельку. На этом эпопея с эмигрантами времён Французской революции окончательно завершилась.