​​Демографический излишек: куда он делся?

В течение последнего года я часто оказываюсь на местах массовых захоронений, оставшихся после гекатомб «русского XX века» – Невский пятачок, Богородицкое поле (на месте Вяземского котла 1941-го), Катынь (где захоронены не только 4 тыс. поляков, но и 8 тыс. советских граждан), Бутовский полигон и спецобъект «Коммунарка». Посещение подобных мест настраивает на сравнения, как разные европейские страны в течение XVIII – XX вв. распорядились последствиями демографических взрывов, случившихся в результате одной из кратковременных фаз такой исторической аномалии как «демографический переход», когда коэффициент смертности уже снизился, а коэффициент рождаемости ещё оставался высоким.

В большинстве стран последствия демографических взрывов не были «утилизированы» полностью, и сейчас их население всё равно больше того, что было в XIX – начале XX столетий. Единственным исключением является Ирландия, которая до сих пор не оправилась от последствий Великого голода 1840-х гг.: если тогда на острове проживали более 8 млн. человек, то сейчас – лишь более 7 млн. С другой стороны, «Ирландский мир» в значительной степени переехал за моря и океаны, обеспечив огромную диаспору на просторах Британской империи, США и Латинской Америки.

Тем не менее большая часть европейских держав теоретически могли бы иметь ещё большее население, но оно так или иначе оказалось «утилизировано». В лучшем случае это произошло в результате массовых миграций, в худшем – в результате войн и революций.

Наиболее успешным примером «сброса» избыточного населения следует признать Великобританию – её подданные разъехались по всему миру, создав «белые доминионы» в рамках Британской империи (Канада, Ньюфаундленд, Южная Африка, Австралия, Новая Зеландия) и обеспечив «Special Relationship» исторической Родины с отколовшейся бывшей колонией и новым мировым гегемоном – США.

Франция стала первой европейской страной, где демографический переход в виде бурного роста населения и постепенного снижения рождаемости стартовал ещё в XVIII в. Это позволило Бурбонам на правах континентального гегемона воевать на протяжении большей части XVIII столетия, а затем обеспечило Первую республику и Первую империю экстраординарным демографическим ресурсом, который можно было расходовать в течение 23 лет перманентных Революционных и Наполеоновских войн. В итоге славные сражения окончательно подорвали национальную демографию, так что в течение XIX в. Франция из демографического лидера Европы превратилась в аутсайдера среди великих держав. Первая мировая война стала ещё одним критическим кровопусканием.

Германский «избыток» населения оказался частично «утилизирован» эмиграцией и двумя мировыми войнами. Немецких эмигрантов в США было так много, что именно их потомки, а не потомки англичан до сих пор являются крупнейшей этнической группой в стране. Согласно историческому анекдоту, немецкий в какой-то момент мог даже стать официальным языком США наряду с английским. Кроме того, немцы массово расселялись по Латинской Америке и белым доминионам Британской империи.

Схожая ситуация с Испанией. В XIX – XX вв. испанцы массово эмигрировали в Латинскую Америку, США и другие страны Западной Европы, а с 1936 по 1939 гг. с упоением резали друг друга в Гражданской войне.

Итальянский «избыток» населения в течение XIX – XX вв. также оказался «сброшен» в Латинскую Америку и США.

Что касается русских, то, конечно, в первую очередь в голову приходят колоссальные потери в результате революции и Гражданской войны, нескольких смертоносных голодовок, террора и Второй мировой войны. Тем не менее хочется и обнадежить читателя: демографический «избыток» всё же не был полностью физически «утилизирован». Русская история последних 250 лет – это в том числе и история успешных колонизаций целых регионов, которые ранее не воспринимались как «русские», а сейчас за некоторыми исключениями являются частями единого политического и культурного пространства: бывшее Дикое поле, ставшее Новороссией, Дон, Кубань и Ставрополье, Поволжье, Урал, Сибирь и Дальний Восток.

​​«Волчонок»: повесть, которую не читали сто двадцать лет

Повесть Петра Петровича Гнедича «Волчонок» вышла в апреле 1905 года в иллюстрированном журнале «Нива» и с тех пор не переиздавалась ни разу. Текстов с такой судьбой много: они забываются не потому, что плохо написаны, а потому, что не вошли в школьные хрестоматии и собрания классиков, по которым мы потом и судим об эпохе. То, что «Волчонок» вообще до нас дошёл, во многом дело случая. Полный комплект всех нужных номеров нашёлся на книжном развале – одном из тех, что ещё встречаются на просторах бывшей империи, где старая Россия иногда даёт о себе знать самым неожиданным образом.

Между тем повесть стоит прочтения. Написанная в год Первой революции, она хорошо передаёт атмосферу петербургского fin de siècle: богемная жизнь художников рядом с нищетой городских окраин, причём встреча сытого и любующегося собой мира с миром голодных и бездомных подана предельно трезво и без капли умиления.

Правила простые! Каждое воскресенье на платформе PONTVS выходит новая часть забытой повести, ровно в том объёме и формате, в каком её получали читатели «Нивы» в далёком 1905 году. Всю неделю новый «эпизод» будет доступен абсолютно каждому, а в следующее воскресенье скроется за пеленой пэйвола… но выйдет следующий! А по субботам, накануне нового выпуска, вас ждёт тематический пост от наших авторов – о жизни и нравах эпохи русского fin de siècle!

Подписывайтесь, чтобы держать руку на пульсе и ничего не упустить!

PONTVS

Отодвигая «историческое»

На заре увлечения историей, где-то на рубеже 2000-х и 2010-х, у меня сформировалось чувство, будто всё «по-настоящему» историческое – это то, что относится к дореволюционной России до 1917 г. или, максимум, до окончания Гражданской войны. Советский период целиком воспринимался как «почти» современность, а потому интерес к нему был не настолько велик, как к «России, которую мы потеряли».

С возрастом, где-то на рубеже 2010-х и 2020-х, я стал ловить себя на мысли, что граница «исторического» сдвинулась, и теперь я воспринимаю таковым уже и первые два довоенных десятилетия Советской власти – 1920-е и 1930-е. Более того, возможно, «исторической» является уже и Великая Отечественная, а «современность» начинается лишь после 1945 г.

К середине 2020-х «историческое» отодвинулось ещё дальше и, более того, оторвалось от политического контекста. Можно, конечно, считать границей 1953-й как год смерти Сталина, но как будто лучшим водоразделом является социальный прогресс: на рубеже 1950-х и 1960-х городское население РСФСР превысило сельское, в результате чего русская повседневность окончательно вошла в привычные нам рамки урбанизированного потребительского общества с поголовным средним образованием и массовой культурой. Соответственно, на данный момент всё, что было «до» рубежа 1950-х и 1960-х, относится к сфере «исторического», а всё, что было «после», можно считать «современностью».

Что будет дальше? Рано или поздно «историческим» станет весь Советский период целиком, а «современность» будет отсчитываться сначала с 1991 г., а впоследствии и с 2000 г. Впрочем, и здесь помимо «политического» существует альтернативное «информационное» измерение – приход Интернета в 1990-е и его массовое внедрение в повседневную жизнь в течение 2000-х.

Если же фантазировать ещё дальше, то, видимо, следующей границей, разделяющей «историческое» и «современное», станет приход ИИ в течение 2020-х, который постепенно войдёт в повседневность также, как однажды это уже произошло с Интернетом.

​​Июнь 1934 г. – нацизм ВСЁ

Если бы человек, интересующийся политикой, оказался в Германии в июне 1934 г., ему пришлось констатировать, что нацистский режим, установленный чуть менее полутора лет назад, находится в глубочайшем кризисе и, скорее всего, вот-вот будет свергнут.

У нас есть послезнание, что по итогу этого кризиса режим не только не был свергнут, но и напротив, укрепился и консолидировался – Гитлер разрешил противоречия «Ночью длинных ножей», расправившись с оппозицией как «слева», так и «справа», а уже через месяц, после смерти президента Гинденбурга, с согласия рейхсвера узурпировал его полномочия и окончательно стал полноправным фюрером германской нации.

О «Ночи длинных ножей» и трансфере власти летом 1934 г. написано много, в том числе и на этом канале. Сегодня же мне хочется поговорить именно о всеобщем чувстве кризиса, охватившем Германию с весны 1934 г. и достигшем своего пика как раз в июне.

Забудьте о послезнании. На дворе июнь 1934-го, и кажется, что немецкий народ тотально разочаровался в нацистах. Их, не боясь гестапо, ругают на всех углах, обвиняют в экономическом кризисе, который они так и не преодолели, цензуре, вранье и некомпетентности. Кто-то уже начинает составлять списки нового правительства, и кажется, что к тому есть все основания: пресловутый раскол элит уже нельзя скрывать, и формально третий человек в стране публично произносит внешне верноподданническую, но фактически оппозиционную речь, которую встречают громом аплодисментов.

Популярность главы правительства пока остаётся высокой, и чаще всего его выводят за рамки критики: канцлер – хороший, но, к сожалению, его все вокруг обманывают. Если б фюрер знал, он бы, конечно, всё исправил! Однако подпольная социология социал-демократов фиксирует:

«Если доверие ещё хотя бы несколько недель будет падать такими же темпами, что-то произойдёт. Что именно – вопрос спорный. Но в любом случае последний рубеж скоро будет взят. Критика уже задевает и самого Гитлера».

Что же произойдёт?

Читайте на Boosty или Patreon.

https://boosty.to/stahlhelm18/posts/03a211e3-96cd-4ad9-b3ef-15bf35499f9e

https://www.patreon.com/stahlhelm/posts/zharkii-iiun-161339616

На иллюстрации: картина «Третий Рейх» коммунистического художника Генриха Фогелера, 1934

«Белая» память о «красном» лейтенанте

Севастопольское восстание в ноябре 1905 года стало одним из самых ярких эпизодов Первой русской революции. Отставной лейтенант Пётр Шмидт (сын и племянник заслуженных адмиралов, героев Крымской войны) возглавил мятеж на крейсере «Очаков» и увлёк за собой часть кораблей Черноморского флота. Однако те суда, что сохранили верность правительству, дали бой и заставили мятежников сдаться. В марте 1906 года лейтенант и ещё трое матросов были расстреляны на острове Березань.

Шмидт вошёл в революционный пантеон, и, когда в 1917 году царская власть всё же пала, встал вопрос о его торжественном перезахоронении в Севастополе. Часть радикальных революционеров даже предлагали сделать это во Владимирском соборе, предварительно эксгумировав оттуда прах «контрреволюционеров» – то есть заслуженных адмиралов, героев Крымской войны.

Революционную повестку перехватил командующий Черноморским флотом – адмирал Александр Колчак, который в мае инициировал торжественное перезахоронение Шмидта и расстрелянных с ним матросов в другом месте, а именно в Покровском соборе. Сам будущий вождь Белого движения в первых рядах шёл за гробом революционера, в соответствии с его распоряжениями именем Шмидта были названы Офицерский клуб и Благотворительный фонд. Колчак, который уже воспринимался многими как кандидат в «революционные диктаторы», способный довести войну до победного конца, спасти страну от распада и при этом избежать реставрации монархии, риторически преподносился в качестве наследника и продолжателя дела лейтенанта Шмидта.

Любопытно, что и единственный реальный сын революционера – Евгений Шмидт-Очаковский, который вместе с отцом участвовал в восстании 1905 года, тоже стал белым офицером и эмигрантом.

Автор: @stahlhelm

Проникнуться же духом России 1905-го года, когда в Севастополе произошло восстание лейтенанта Шмидта, можно на страницах нашего сайта, где каждое воскресенье публикуется новая часть повести Петра Гнедича «Волчонок»!

​​Их война

85 лет назад с операции «Барбаросса» – самого масштабного и кровавого сухопутного вторжения в мировой истории, началась Великая Отечественная война – самый масштабный и кровавый вооружённый конфликт в мировой истории. Для Германии и её вооружённых сил это была «Война на уничтожение» («Vernichtungskrieg»), в которой не действовали никакие законы и обычаи «конвенциональной» войны.

Впоследствии, уже после проигрыша, немецкие генералы сконструировали «Легенду о чистом Вермахте», который якобы вёл «конвенциональную» и едва ли не «справедливую» войну против коммунизма, а все зверства были на совести СС и руководства НСДАП. В годы «Холодной войны» подобная точка зрения стала доминирующей в публичном пространстве Федеративной республики и Западного блока в целом – историю буквально написали проигравшие.

Никакого секрета в тесной смычке Вермахта и национал-социалистического режима никогда не было: исторические исследования на этот счёт регулярно выходили ещё с 1960-х гг., но оставались неинтересны широкой публике. Ситуация изменилась лишь в 1990-х гг., когда поколение ветеранов Второй мировой стало сходить с общественно-политической сцены, значимые посты заняли другие «ветераны» – 68-го года, а «Красная угроза» с распадом СССР перестала быть актуальной.

Символическим рубежом стала передвижная выставка о преступлениях Вермахта в ходе «Войны на уничтожение» («Wehrmachtsausstellung»). Её организатором являлся Гамбургский институт социальных исследований, созданный наследником табачной империи Яном Филиппом Реемтсмой. В качестве куратора экспозиции выступил историк Ханнес Хеер.

Первая версия выставки работала с 1995 по 1999 гг. и была показана в 33 городах Германии и Австрии, её посетили около 860 тыс. человек. Смысловым центром экспозиции стали 1433 фотографии зверств, сделанные «обычными» солдатами и офицерами Вермахта на Балканах, в зоне действий 6-й армий (сгинувшей в Сталинграде) и в Беларуси.

Выставка вызвала ожесточённые споры. В Мюнхене 75-летний ветеран Вермахта и беженец из Судет совершил самосожжение в знак протеста, а в Саарбрюккене неонацисты попытались взорвать экспозицию (никто не пострадал). Что касается политических партий, то выставку поддержали левые, социал-демократы, либералы и «зелёные», тогда как христианские демократы и, особенно, правые высказались против. Тут стоило бы вспомнить, как к теме Великой Отечественной относятся современные «друзья России» из любимой многими «Альтернативы для Германии».

Польский историк Богдан Мусял и венгерский историк Кристиан Унгвари поставили под сомнение атрибуцию некоторых фотографий, указав, что на них изображены зверства не Вермахта, а СС, коллаборационистов, союзников из других стран, а то и самих коммунистов. В конце концов, в 1999 г. Реемтсма снял скандальную выставку с показа и отправил на переделку.

Историческая экспертиза показала, что лишь 20 из 1433 фотографий имеют ложную атрибуцию, и согласилась с основным тезисом об истребительном характере войны Вермахта на Востоке. Тем не менее комиссия рекомендовала снизить накал провокационности и обличительного пафоса, заменив его более сдержанной презентацией. Хеер не согласился с предложениями и ушёл с поста куратора. Его сменила историк Ульрика Юрайт.

В 2001 г. экспозиция вернулась в обновлённом виде с большим упором на архивные документы, чем на фотографии, в отличие от первоначального варианта. Это дало повод бывшему куратору Хееру раскритиковать её как «обезвреженную» и склонную к гнилому компромиссу, ведь теперь в центре внимания вновь находилось высшее командование, а не «обычные люди», совершавшие зверства. До своего окончательного закрытия в 2004 г. выставка была показана в 13 городах Германии, Австрии и Люксембурга, её посетителями стали около 420 тыс. человек.

Как бы то ни было, выставка о преступлениях в ходе «Войны на уничтожение» стала ключевой вехой в публичном развенчании «Легенды о чистом Вермахте», по крайней мере внутри Германии.

​​Монархисты больше, чем сам царь

Вот уже третий год на каждое 24 июня я пишу посты, посвящённые «правой оппозиции» при авторитарных режимах (угадайте, почему). Мы привыкли считать, будто основная оппозиция автократическим системам якобы должна исходить от либеральных движений, но зачастую в авангарде недовольных оказываются те, кто сами обвиняют существующий авторитаризм в чрезмерном «либерализме», мягкотелости и нерешительности.

В 2024 г. я писал о «Восстании обиженных» испанских ультрароялистов против консервативного кабинета в 1827 г., а в 2025 г. добавил к сравнению ещё французских ультрароялистов при Реставрации Бурбонов и немецких ура-патриотов в годы Первой мировой войны. В 2026 г. пришло время поговорить о русской «правой оппозиции», которая также является неотъемлемой частью отечественной политической истории.

Первый опыт русской «консервативной оппозиции» пришёлся на 1800-е гг., когда либеральный Александр I при помощи Михаила Сперанского вознамерился ограничить самодержавие в пользу правового бюрократического режима. Дворянскую оппозицию, которая не желала делиться властью с чиновниками, а потому вопреки воле самодержца выступала за незыблемость самодержавия, возглавили сестра императора (и будущая королева Вюртемберга) Екатерина Павловна, Николай Карамзин, Александр Шишков и Фёдор Ростопчин. К весне 1812 г. они, оседлав «патриотическую повестку» в преддверии приближающейся войны с Наполеоном, добились опалы «про-французского» Сперанского и возглавили русское общественное мнение в кампанию 1812-го, стоявшее за недопустимость каких-либо «договорнячков» с Бонапартом до его полного изгнания из России.

Несмотря на успех дворянской «консервативной оппозиции» при Александре I, постепенная бюрократизация режима стала общим трендом XIX в. безотносительно личности правителей. Ключевой ценностью являлась бессловесная лояльность существующей системе, а потому «независимые» русские консерваторы парадоксальным образом оказывались в оппозиции, что Николаю I, что Александру II, что Александру III. Взять хотя бы идею с Земским собором, который формально должен был быть аполитичным и совещательным органом, но фактически подразумевалось, что русский царь не может не согласиться с этим «мнением Русской земли». Таким образом, консерваторы оказывались невольными проводниками конституционализма. Примечательно, что в годы Великих реформ либералы, напротив, отстаивали незыблемость самодержавия, понимая, что только такой режим способен провести преобразования, тогда как соборность и прочий конституционализм просто потопят их в долгих обсуждениях и согласованиях.

Отличный обзор истории русского консерватизма от Александра I до 1905 г. в своём курсе для @magisteria_ru представил философ Андрей Тесля.

Наконец, в начале XX столетия правительство Николая II столкнулось уже не просто с «консервативной», а с «правой» оппозицией со стороны черносотенцев. Они выступали против царского Манифеста от 17 октября 1905 г., бойкотировали первые выборы в Думу и смирились с парламентаризмом лишь ко вторым выборам. Черносотенцы ненавидели председателя царского Совета министров Сергея Витте и намеревались убить его вскоре после отставки. Не менее сложные отношения сложились у правых и с другим царским премьером – Петром Столыпиным. С 1907 г. тот вёл последовательный курс на ослабление независимых правых организаций, которые после подавления Первой революции стали восприниматься в качестве ещё одной угрозы бюрократическому режиму. Кроме того, в черносотенцах Столыпин обнаружил непримиримых противников своего «либерального» курса на ликвидацию крестьянской общины и создание частных хозяйств.

Фактически столь любимый многими современными правыми Столыпин оказался могильщиком независимого правого движения в Российской империи – добился его раскола на несколько враждующих группировок, всячески третируя своих «критиков справа» и, напротив, одаривая субсидиями лояльных. К 1917 г. черносотенцы оказались полностью дезорганизованы и деморализованы, а потому никак не смогли противостоять новой революции.

​​Uwaga!

Когда речь заходит об европейской политике первой половины XX в., то в центре всеобщего внимания обычно оказываются радикальные партии – коммунисты или всевозможные правые автократы, вплоть до фашистов.

Однако европейская политика межвоенного периода была куда разнообразнее и не сводилась к одним лишь ультралевым или ультраправым. Так, в Восточной Европе наиболее популярными партиями являлись позабытые ныне аграрии, представлявшие интересы крестьянского большинства. В течение 1920-х и 1930-х гг. крестьянские лидеры возглавляли правительства Болгарии, Румынии, Чехословакии, Польши, Латвии, Эстонии и Финляндии. Сильные аграрные движения также существовали в Венгрии и Хорватии. Было создано даже Международное аграрное бюро, известное как «Зелёный интернационал».

Опираясь на поддержку большинства населения, аграрные партии выступали за парламентскую демократию и усиление социального государства при сохранении рыночной экономики и частной собственности, пытаясь найти «третий путь» между «реакционными» право-авторитарными режимами и государственным социализмом по советскому образцу. Также в этой среде активно обсуждались идеи международной кооперации и европейской интеграции.

К концу 1930-х гг. аграрные движения в большинстве стран региона либо оказались подавлены правыми диктатурами, либо сами присоединились к авторитарному тренду. После окончания Второй мировой войны произошло краткосрочное возрождение восточноевропейского аграризма, но уже к концу 1940-х гг. и эта волна была подавлена однопартийными режимами «народной демократии».

В течение второй половины XX столетия восточноевропейские общества окончательно стали городскими, так что после очередной волны демократизации на рубеже 1980-х и 1990-х гг. аграрные движения уже не могли претендовать на политическое господство, отойдя на второй план.

Слушайте очередной подкаст «Стального шлема» и «Берсальеров» о «Зелёном интернационале» на всех удобных для вас платформах!

stahlhelmdelbersagliere.co.uk

Яндекс.Музыка

Обсудили с ДОРОГИМ БРАТОМ @sashachitaetttt, который профессионально пишет про право, конституционную систему Веймарской республики и её демонтаж в начале 1930-х гг.

Публикуем запись беседы с Михаилом Сосновским (канал Стальной шлем) о крахе конституционного права в Веймарской республике.

Приятного просмотра!

#запись@AxiaEd

​​Семейная оппозиция

У всякого правительства есть оппозиция. Она может быть «системной», а может быть «несистемной». В современном мире, где политические партии являются базовыми формами политической организации, более-менее понятно, какие группы являются «провластными», какие «оппозиционными», а кто балансирует между ними.

В абсолютных монархиях партий вовсе не существовало, а в дуалистических их роль была ограничена. В чём же тогда выражалась оппозиция? Неужели в одних лишь бунтах и дворцовых переворотах? Нет, монархические режимы, какими бы деспотическими они ни казались, тоже допускали пространство «системной оппозиционности» – просто оппозиция собиралась не вокруг какой-то конкретной партии, а вокруг определённого члена правящей фамилии.

Наиболее хрестоматийным примером подобной «семейной оппозиции» являлась ситуация, когда недовольные нынешним правлением группировались вокруг наследника престола. Из истории России можно вспомнить царевича Алексея против Петра I или Павла Петровича (будущего Павла I) против Екатерины II.

В Великобритании наследники противостояли королям большую часть истории Ганноверской династии: будущий Георг II против Георга I, принц Фредерик (отец Георга III) против Георга II и будущий Георг IV против Георга III.

Во Франции недовольные централизацией при Людовике XIV объединялись вокруг королевского внука – герцога Бургундского (отца Людовика XV). Клерикальную оппозицию самому Людовику XV составлял его сын дофин Людовик (отец следующих трёх королей), а при Реставрации те ультрароялисты, кто был разочарован «умеренностью» Людовика XVIII, группировались вокруг его младшего брата графа д’Артуа (будущего Карла X). В Испании тот же сюжет повторился с «умеренным» Фердинандом VII и его младшим братом доном Карлосом.

В Германской империи будущий Фридрих III считался либеральной альтернативой своему консервативному отцу Вильгельму I, а Вильгельм Прусский (несостоявшийся Вильгельм III) был точкой притяжения для «правой оппозиции» его «умеренному» отцу Вильгельму II. В Австро-Венгрии Франц Фердинанд с планами по административному переустройству империи («Триализм» в пользу южных славян, либо всеобщая федерализация) находился в оппозиции своему дяде Францу Иосифу.

Если по каким-то причинам на наследника нельзя было положиться (например, из-за малого возраста), оппозиция собиралась вокруг другого принца или даже принцессы. Герцог Орлеанский, он же Филипп Эгалите, являлся покровителем либеральной оппозиции «Старому порядку» во главе с Людовиком XVI. Великая княжна (и будущая королева Вюртемберга) Екатерина Павловна возглавляла «консервативную оппозицию» своему либеральному брату Александру I. Напротив, при Александре II ключевыми покровителями либеральных реформ считались младший брат императора Константин Николаевич и вдова их дяди Михаила Павловича – Елена Павловна. Наконец, в последние годы правления Николая II возникла «Великокняжеская фронда» из его двоюродных дядей и двоюродных братьев, которые поддерживали Прогрессивный блок Государственной Думы, требовали введения «ответственного министерства» и с энтузиазмом встретили Февральскую революцию.

Таким образом, абсолютистские и дуалистические режимы сохраняли пространство для оппозиционного самовыражения, которое было встроено в саму монархическую систему и за некоторыми исключениями обеспечивало защиту от репрессий. К слову, недавно у Егора Зырянова с канала @redroomtext вышел ролик о прочих ограничениях абсолютизма, который на поверку являлся не столь абсолютным, как о нём принято думать.

​​Вторая революция

250 лет назад, 4 июля 1776 г., была подписана Декларация независимости – ключевой документ Американской революции. Я уже писал, что Войну за независимость можно интерпретировать сразу через несколько оптик: как Мировую войну между Великобританией и Францией, как переигровку Английской революции XVII в. и как Первую Гражданскую войну в самих США между «патриотами» и «лоялистами».

Но помимо Первой революции в истории Соединённых Штатов была и Вторая революция: сецессия южных штатов 1860 – 1861, Гражданская война 1861 – 1865 и Реконструкция 1865 – 1877 гг. Для конфедератов это была революция, подобная предыдущему отделению от деспотического правительства. Для аболиционистов это была революция, связанная с освобождением рабов и наделением их гражданскими правами. Исследователи отмечали революционный характер индустриализации аграрного Юга, а также невиданное доселе усиление федерального правительства.

Последний и более продолжительный этап Второй революции, а именно Реконструкция, обычно остаётся в тени Гражданской войны. Между тем, то было не менее бурное и драматичное время.

Конфедерация была повержена, а рабы получили личную свободу. Встал вопрос, что делать дальше? Президент Авраам Линкольн и его преемник Эндрю Джонсон являлись сторонниками «умеренной» Реконструкции – помиловать большинство мятежников, оставить в их руках всю собственность, кроме рабов, а если и наделять чернокожих правом голоса, то только грамотных и ветеранов. Напротив, республиканские радикалы, которые пользовались поддержкой следующего президента Улисса Гранта, требовали репрессий против мятежников, передела собственности в пользу освобождённых невольников и всеобщего избирательного права для всех чернокожих мужчин.

На оккупированном Юге Гражданская война фактически продолжалась, просто теперь её вели не регулярные армии, а военизированные группировки. Бывшие конфедераты сбивались в организации, вроде Ку-Клукс-Клана, которые терроризировали чёрных, белых южных республиканцев («скалавагов») и приехавших с Севера «саквояжников», а те в свою очередь формировали собственные ополчения. Счёт убитых шёл на сотни человек.

Датой окончания Реконструкции считается 1877 г., когда северные республиканцы и южные демократы заключили сделку: первые вывели войска с Юга и смирились с тотальным доминированием демократов в регионе, а вторые признали республиканскую победу на спорных президентских выборах 1876 г. и отказались от идеи сецессии.

Впоследствии большинство белых южан вспоминали Реконструкцию как эпоху национального позора: оккупации своих штатов «чужаками» с Севера, разорения и нищеты, разгула преступности, а также вопиющей некомплектности и коррупции, когда должности раздавались неграм, «скалавагам» и «саквояжникам». Именно так Реконструкция показана в фильмах «Рождение нации» (1915) и «Унесённые ветром» (1939).

Напротив, для чернокожих и аболиционистов это была эра свободы – афроамериканцы впервые получили избирательные права, которыми активно пользовались. В эпоху Реконструкции в США впервые появились чёрные конгрессмены и сенаторы, не говоря уже о многочисленных чернокожих должностных лицах на уровне штатов, округов и муниципалитетов.

Эти права были предоставлены афроамериканцам в период «радикальной» Реконструкции в конце 1860-х гг. и отобраны после её окончания в течение двух последних десятилетий XIX в. Будучи ограниченными 15-й поправкой к Конституции (1870 г.), которая запрещала лишать избирательных прав по принципу расы, южные демократы стали лишать их по принципу грамотности, оседлости или имущественного ценза.

Таким образом, в ходе Второй революции 1860-х и 1870-х гг. афроамериканцы не только получили личную свободу, но и стали активно интегрироваться в американскую политическую нацию. Этот процесс был насильственно прерван в ходе фактической контрреволюции (её ещё называют «Надиром») и возобновлён лишь в 1950-х и 1960-х гг., когда Движение за гражданские права совместно с федеральным правительством в ходе «Второй Реконструкции» довершили прерванное дело Первой Реконструкции и Второй американской революции.