​​Муссолини и его драма

Читая классический труд историка Эрнста Нольте «Фашизм в его эпохе», невозможно не заметить, насколько же разными по натуре людьми были Гитлер и Муссолини.

Гитлер, если верить Нольте (это подтверждает и Себастьян Хафнер), был уникален в «застывшести» и «неизменности» своего мировоззрения, которое, кажется, никак не развивалось и не трансформировалось. В качестве доказательства Нольте пересказывает содержание первого и последнего политических документов за авторством Гитлера. Первое – это рапорт, поданный мелким стукачом и пропагандистом, работавшим на рейхсвер, своему начальству в сентябре 1919 г. Второе – «Политическое завещание», продиктованное фюрером 29 апреля 1945 г. в берлинском бункере. Если вкратце, то содержание обоих документов, разделённых 25 годами, по сути одинаково – «если в кране нет воды, воду выпили ж**ы». Гитлер начал свой политический путь как расовый антисемит, таковым и остался до самого конца.

Другое дело Муссолини. За 45 лет политической активности его метало из стороны в сторону, причём, согласно интерпретации Нольте, эти метания во многом объяснялись не какими-то политическими убеждениями, а гипертрофированной жаждой конфликтов и борьбы.

Общеизвестно, что до 1914 г. он был одним из лидеров Итальянской Социалистической партии, главным редактором её печатного органа «Avanti!». Причём Муссолини был лидером радикального крыла партии. В 1912 г. он сыграл решающую роль в срыве соглашения между «умеренными» социалистами и либеральным правительством. Претворись это соглашение в жизнь, и итальянские социалисты вошли бы в правительство и тем самым снизили накал классовой борьбы. Муссолини как сторонник радикального марксизма сорвал эту альтернативу и, уже будучи фашистом, хвастался, будто именно он тем самым изобрёл «коммунизм» как радикальное социалистическое течение.

В 1914 г. началась война и Муссолини похоронил свою социалистическую карьеру. Итальянские социалисты предпочли остаться пацифистами, тогда как главреду «Avanti!» хотелось действия и войны.

В 1919 г. в разгар «Красного двухлетия» Муссолини создал «Союз борьбы», идеология которого представляла собой мешанину из республиканских социалистических и антикоммунистических националистических лозунгов. За несколько лет при поддержке буржуазии фашисты жестоким террором смогли одолеть «красных».

В 1921 г. Муссолини попытался «умиротворить» своих радикалов и объявил, что фашисты прекращают террористическую деятельность и встраиваются в либеральный парламентский режим. В «Союзе» поднялась буря, и на протяжении нескольких месяцев было непонятно, не повторится ли история ухода вождя из радикальной партии во второй раз. Но «боец» в Муссолини снова победил. Он примирился с «турбофашистами» и согласился на продолжение террора.

Впоследствии во время «консолидации власти» с 1922 по 1926 гг. Муссолини ещё не раз оказывался перед альтернативой – сохранить хотя бы часть либеральных институтов или радикально перестроить всю политическую систему. Если верить Нольте, у дуче не было изначального плана по созданию однопартийной тоталитарной диктатуры, но давление «турбофашистов» и сам характер Муссолини привели именно к этому.

Союз с Гитлером тоже можно попытаться объяснить в этой «психологической» парадигме. Желание колониальных захватов отвернуло Муссолини от старых союзников – Великобритании и Франции – в сторону Германии. «Кинув» Гитлера в сентябре 1939 г., Муссолини всё же решил вписаться в момент разгрома Франции в июне 1940 г., пожелав хотя бы на исходе войны принять участие в конфликте. Это стало его роковой ошибкой.

В первой половине 1943 г. его убеждали отойти от Гитлера, возглавить «Латинскую Ось» из отпавших союзников Германии и заключить сепаратный мир с западными Союзниками. Муссолини ответил, что верит, будто Германия удержит фронт, и остался в одном окопе с Гитлером.

В итоге этот очень беспокойный и буйный характер привёл своего носителя к логическому концу у расстрельной стены 28 апреля 1945 г.

​​Баварское восстание против нацистов

В апреле 1945 г. «Третий Рейх» доживал свои последние недели. Западный фронт рухнул, и Союзники «растекались» по территории Германии. Баварию «брали» американцы. На фоне полного коллапса какие-то населённые пункты и подразделения Вермахта сдавались без боя, а какие-то пытались сражаться до конца. В случае с Баварией ситуацию осложняло то, что она считалась «колыбелью» НСДАП, и здесь хватало идейных фанатиков.

После взятия Нюрнберга 20 апреля американцы устремились к баварской столице Мюнхену, который в «Третьем Рейхе» был объявлен «Столицей (национал-социалистического) Движения» («Hauptstadt der Bewegung»). Никаких намерений капитулировать местные партийные и военные власти не высказывали. «Битва за Мюнхен» обещала новые жертвы среди военных и гражданских в уже проигранной войне.

Тогда в дело вмешались немецкие антинацистские заговорщики.

На тот момент в Мюнхене уже несколько лет действовала подпольная группа Сопротивления, которая состояла как из военных, так и из гражданских. Руководителем заговора был капитан Рупрехт Гернгросс – командир роты переводчиков баварского военного округа. Ещё одним лидером заговорщиков стал русский эмигрант Евгений Кумминг, который в 1930-х гг. работал в нацистских газетах, а с 1940 г. служил военным переводчиком в Вермахте.

Активистом заговора также был майор Гюнтер Карачиолла-Дельбрюк – адъютант тогдашнего рейхсштатгальтера Баварии Франца Ксавера фон Эппа. Формально рейхсштатгальтер являлся региональным «фюрером» с неограниченной властью. Карачиолла-Дельбрюк планировал уговорить Эппа отдать приказ о капитуляции ввиду бессмысленности сопротивления. Одновременно заговорщики подняли бы резервные части Вермахта под предлогом борьбы против «золотых фазанов» – коррумпированных партийных чиновников, которые могли сорвать капитуляцию. «Золотыми фазанами» высокопоставленных партийцев называли из-за жёлто-коричневого цвета их униформы.

Путч, вошедший в историю как «Акция за свободу Баварии», начался в ночь на 28 апреля. Переманив на свою сторону часть запасных батальонов, заговорщики захватили два радиопередатчика и пустили в эфир сообщение о свержении НСДАП и переходе всей полноты власти к восставшим. Немцам обещали конец войны и диктатуры, построение государства всеобщего благосостояния и постепенную демократизацию.

Однако на этом все успехи путчистов и закончились. Не удалось ни убить, ни арестовать ни одного высокопоставленного партийного или военного начальника. Большая часть армии сохранила верность присяге Гитлеру и не перешла на сторону восставших. Старый рейхсштатгальтер генерал Эпп, который помнил ещё кайзеровские колониальные войны и играл большую роль в раннем становлении НСДАП, самоустранился и не сделал ничего ни для подавления мятежа, ни для его успеха. Гражданское население также не проявило никакого энтузиазма в свержении нацистов. Местный гауляйтер Пауль Гислер при помощи эсэсовцев смог удержать ситуацию под контролем НСДАП.

Вечером того же дня путчисты распустили верные им части и попытались скрыться. Кому-то, как Гернгроссу и Куммингу, это удалось. Кому-то, как Карачиолле-Дельбрюку – нет. На следующий день эсэсовцы расстреляли несколько десятков человек, причастных к неудавшемуся путчу.

Это стало последним аккордом нацистского режима в Мюнхене. 30 апреля – в день самоубийства Гитлера – американцы без боя взяли «Столицу» его «Движения». Партийная верхушка разбежалась, а Вермахт капитулировал.

Активисты «Акции» вышли из подполья и попытались стать местной властью. Но весной 1945 г. американцы не собирались терпеть никаких проявлений немецкой гражданской самоорганизации – даже антифашистской – и недолго думая запретили «Акцию».

После этого её члены разбрелись кто куда, обустраиваться в мирной жизни. Гернгросс продолжил свою довоенную карьеру юриста. Потом купил яхту и до самой смерти в 1996 г. ходил на ней по всему океану. Кумминг остался антикоммунистическим журналистом, устроившись на «Радио Свобода».

Гауляйтер Гислер покончил с собой в мае 1945 г., а старик Эпп умер в американском плену в 1947 г.

​​Кровавая хлестаковщина

Вилли Герольду было 7 лет, когда нацисты пришли к власти. Когда началась война – 14. В армию его призвали в 1943 г. сразу после 18-летия. Причём не абы куда, а сразу в десантники. Рядовой Герольд даже успел поучаствовать в боях на Итальянском фронте. В апреле 1945 г. его часть оказалась на северном участке Западного фронта на голландско-немецкой границе.

Здесь в условиях полного развала Герольд дезертировал. Вскоре он случайно обнаружил брошенную машину, в которой оказалась форма капитана Люфтваффе с Железными крестами 1-й и 2-й степени и серебряным нагрудным знаком «За ближний бой». Герольд переоделся в эту униформу, после чего стал собирать вокруг себя таких же дезертиров. Когда отряд натыкался на патрули, Герольд настолько эффектно кидал понты и заговаривал зубы, что «настоящим» офицерам не приходило в голову потребовать у «капитана» документов для подтверждения личности.

11 апреля импровизированный отряд в несколько десятков человек прибыл в эмсландский лагерь «Ашендорфермур», где содержались до 3 тыс. бывших военнослужащих Вермахта, осуждённых за различные воинские преступления (дезертирство, неповиновение, неисполнение приказа и т.д.). Руководству лагеря и местному партийному начальству Герольд представился как «личный уполномоченный фюрера», которому на самом верху дали указание «навести порядок» в округе самыми решительными мерами. В течение следующей недели группа Герольда и он лично убили и замучили от 150 до 170 заключённых, которых потехи ради расстреливали из зенитных пулемётов и закидывали гранатами. При этом каких-то узников «капитан» по своей прихоти отпускал, а то и принимал к себе в отряд. Если у местных руководителей и возникали подозрения в этом залётном «уполномоченном фюрера», то проверить их они не могли, так как связь с Берлином к тому моменту уже была оборвана.

19 апреля британские ВВС разбомбили лагерь, большая часть выживших заключённых сбежала, и ловить здесь стало нечего. Отряд Герольда отправился дальше.

В следующие 10 дней Герольд наводил ужас на всю округу. Так, например, его молодчики повесили фермера, который заранее вывесил белый флаг, а также убили пятерых голландцев, которые содержались в ближайшем полицейском участке по подозрению в шпионаже. Довольствие отряда было поставлено на «самообеспечение». Пили и кутили за счёт принимающей стороны.

Лишь в последние апрельские дни Герольду не повезло встретиться с ответственной полевой жандармерией, которая скрутила его во время попойки в очередном провинциальном отеле. Однако «настоящий» военно-полевой трибунал решил, что разбрасываться такими «талантливыми» мастерами перевоплощения было бы неразумно. Вместо расстрела Герольда отправили в отряд «Вервольфа» – так называли нацистских партизан, которые по идее должны были продолжить сопротивление даже после оккупации Германии.

Но умирать за Фатерланд Герольд больше не хотел. Практически сразу он снова дезертировал. Но ненадолго. В конце мая его поймали уже англичане, когда Герольд пытался своровать буханку хлеба, и отправили в лагерь для военнопленных.

Рассказы об «Эмсландском палаче» достигли британцев (это как раз была их зона оккупации), и они принялись расследовать это дело. Расследование привело к Герольду, и в августе 1946 г. он с десятком подельников предстал уже перед английским военным трибуналом. Суд признал Герольда виновным, и в ноябре того же года «Эмсландского палача» вместе с пятью другими членами его банды гильотинировали как уголовных преступников. На момент казни Герольду был 21 год. Раскаяния или сожалений о своих действиях он так и не высказал.

В 2017 г. об этой истории был снят художественный фильм «Капитан» («Der Hauptmann»).

​​Нацистский Первомай

Исторически Первомай был праздником международного рабочего движения, тесно связанным с различными социалистическими и марксистскими партиями.

Никакого государственного статуса в кайзеровской империи этот день не имел, и социалисты праздновали его в «общественном порядке». Веймарская республика родилась как компромисс между «умеренными» марксистами из Социал-демократической партии и «умеренной» буржуазией. Таким же компромиссным получилось и решение о праздновании Первомая. На волне всеобщего «полевения» сразу после революции социал-демократы смогли продавить единичное празднование 1 мая 1919 г. на государственном уровне. Но в последующие годы электорат «поправел», «умеренные» буржуазные союзники стали менее сговорчивыми, так что вплоть до 1933 г. Первомай в Веймарской республике продолжал оставаться «общественным», а не государственным праздником. В 1929 г. первомайские торжества были омрачены вооружённым разгоном коммунистической демонстрации в Берлине социал-демократической полицией с десятками погибших, что ещё сильнее раскололо некогда единый марксистский лагерь.

НСДАП, которая пыталась привлечь к себе как «правый», так и «левый» электорат, эффективно миксовала обе повестки, так что Первомай тоже занял своё почётное место в нацистском календаре.

1 мая 1933 г. было объявлено государственным праздником – «Днём национального труда». В этот день по всей Германии были организованы торжественные манифестации, апофеозом которых стал миллионный митинг на поле берлинского аэродрома Темпельхоф. В своей речи перед собравшимися Гитлер расплылся в комплиментах к «человеку труда», призвал работников всех профессий к объединению и пообещал создать новые рабочие места за счёт дорожного строительства.

На следующий день – 2 мая – произошло главное событие, ради которого всё это и затевалось.

За 10 лет до этого Германия была страной с одними из мощнейших профсоюзов в мире. Самыми сильными были социал-демократические профсоюзы. Кроме того, активно действовали коммунистические, либеральные, христианские и даже консервативные профсоюзы. У нацистов тоже была своя профсоюзная организация – Национал-социалистическая организация производственных ячеек (НСБО), но на фоне конкурентов она смотрелась блекло.

Именно профсоюзы в марте 1920 г. обеспечили провал правоконсервативного военного Капповского путча, когда в ответ на действия мятежников на всеобщую забастовку по всей стране вышли до 12 млн. человек.

Но к началу 1930-х гг. профсоюзное движение в Германии пребывало в кризисе. Свирепствовала безработица, которая подрывала рабочую солидарность, а «партийные» профсоюзы постоянно грызлись друг с другом. В итоге многочисленные, но парализованные безволием профсоюзы не оказали никакого сопротивления ни «консервативной революции» в 1932 г., ни «нацистской революции» в 1933 г. Более того, большинство профсоюзных лидеров весной 1933 г. открыто капитулировали перед нацистами, отреклись от своих «материнских» партий и попытались встроиться в «новый порядок».

При этом выборы в производственные советы, которые прошли в апреле, показали, что почти 75% немецкого рабочего класса по-прежнему голосуют за социал-демократов, тогда как за НСБО свои голоса отдали чуть больше 10%. Малая часть профсоюзных лидеров попытались в последний момент отбросить прежние разногласия и объединиться, чтобы сохранить организационную независимость от государства.

Это не помогло. 2 мая, пока рабочие «отходили» от праздника, нацисты захватили всё профсоюзную собственность в Германии. «Нелояльных» профсоюзных активистов арестовали, кого-то убили.

10 мая был создан «Германский трудовой фронт» (DAF), который стал «суперпрофсоюзом» для всех работников и работодателей. Работники получили определённые социальные гарантии и чувство «сопричастности» в обмен на полное искоренение независимого профсоюзного движения, запрет забастовок и передачу всех трудовых споров на откуп государственным «посредникам».

С 1934 по 1945 гг. Первомай также праздновался на государственном уровне как «Национальный праздник немецкого народа».

​​Преступления последней фазы

В немецкой историографии и уголовном праве термином «Endphaseverbrechen» («Преступления последней фазы») обозначают те преступления нацистов, что были совершены в последние месяцы режима – с января по май 1945 г. – на фоне его тотального краха.

К числу «Endphaseverbrechen» можно отнести несколько типов преступлений. Самые известные – это многочисленные «марши смерти» узников концлагерей и подневольных рабочих. По мере приближения фронта нацисты старались эвакуировать заключённых вглубь Германии, чтобы они не достались Союзникам. Еды либо совсем не давали, либо давали критически мало. Всех, кто не мог идти пешком или пытался бежать – безжалостно убивали.

В феврале из концлагеря Маутхаузен в австрийском регионе Мюльфиртель сбежали около 500 советских военнопленных. Нацисты, включая гражданское население, развернули настоящую «охоту на зайцев». В итоге большую часть беглецов нашли и зверски замучили.

В апреле 4,5 тыс. заключённых перевезли в «поезде смерти» из Бухенвальда в Дахау. В пути узников почти не кормили, так что до пункта назначения доехали менее тысячи.

В Любеке 7 тыс. заключённых были погружены на корабли «Кап Аркона» и «Тильбек». 3 мая эти суда, не имевшие никаких опознавательных знаков и средств спасения, были потоплены британской авиацией, так как англичане полагали, будто это эвакуационные транспорты для эсэсовцев.

Гестапо и СС в последние месяцы перед поражением массово «чистили» тюрьмы и концлагеря, уничтожая политических заключённых и борцов Сопротивления.

Некоторые бургомистры, чиновники, священники и простые люди пытались уберечь свои города и деревни от разрушений, а потому вывешивали белые флаги перед приближавшимися войскам Союзников. С точки зрения нацистов, всё это было прямой «изменой», а потому «летучие отряды» СС и фольксштурма стреляли и вешали таких «капитулянтов». В Шверине эсэсовцы повесили школьную учительницу, которая публично обрадовалась смерти Гитлера и скорому миру.

В условиях краха фронта участилось дезертирство из рядов Вермахта. Военные трибуналы отреагировали на это увеличением числа смертных приговоров. Причём эти приговоры выносились и приводились в исполнение непосредственно перед и даже после капитуляции Вермахта 8 мая.

Например, в Амстердаме произошёл дикий случай, когда двух матросов осудили и приговорили к смерти за дезертирство 13 (!) мая, когда и судьи, и подсудимые уже находились в канадском плену. Что же сделали канадцы? Они утвердили смертные приговоры и передали оружие для их исполнения! Что ими двигало? Во-первых, пленных было удобнее контролировать через сохранившуюся армейскую иерархию. Во-вторых, было непонятно, а не пригодится ли боеспособная немецкая армия совсем скоро уже против СССР.

В дни сразу после капитуляции дезертиров и нарушителей дисциплины продолжали расстреливать и на севере Германии во Фленсбурге у адмирала Дёница, и в Чехословакии под Прагой у фельдмаршала Шёрнера.

В первые годы после восстановления элементарной законности союзные и немецкие суды ещё привлекали к ответственности нацистских преступников за «Endphaseverbrechen». Однако в 1954 г. в рамках политики по сворачиванию денацификации бундестаг ФРГ принял закон об амнистии всех, кто в период с 1 октября 1944 по 31 июля 1945 гг. совершил преступления при исполнении своих служебных обязанностей или выполнял непосредственный приказ начальства. Разработчики закона ссылались на атмосферу массового психоза и полный крах государственного порядка в последние месяцы, недели и дни нацистского режима, что они расценивали как смягчающее вину обстоятельство.

Таким образом, абсолютное большинство непосредственных исполнителей, ответственных за «Endphaseverbrechen», если и были осуждены во второй половине 1940-х гг., смогли выйти на свободу уже к середине 1950-х гг.

​​Гауляйтеры

Я уже писал, что одним из важнейших элементов нацистского «Machtergreifung» в 1933/34 гг. был так называемый «Gleichschaltung» – уничтожение федерализма и самоуправления немецких земель. «Третий Рейх» позиционировал себя как унитарное «фюрерское государство», все нити управления которым сходились в конечном итоге к одному конкретному человеку – Адольфу Гитлеру.

Однако очевидно, что глава государства должен делегировать кому-то непосредственное управление регионами и опираться на региональные элиты. В «Третьем Рейхе» произошло примечательное смещение контуров регионального управления. Все «старые» земли формально сохранились. Там сидели назначенные Гитлером рейхсштатгальтеры и земельные министры – все, естественно, члены нацистской партии. Но реальное региональное управление после 1933 г. фактически перешло с «земельного» на «партийный» уровень. Ключевой административной единицей теперь была не земля или прусская провинция, а партийный округ – гау.

«Гау» – это древнегерманское слово, которое обозначало административную единицу, что-то вроде «графства», ещё в империи Карла Великого. В 1925 г. нацисты взяли термин из раннесредневековой истории и назвали так свои партийные округа, которые совпадали с избирательными округами в Веймарской республике.

Глава гау – гауляйтер, назначался фюрером и нёс личную ответственность исключительно перед ним одним. Соответственно никто, кроме Гитлера, не мог отправить гауляйтера в отставку. Это обеспечивало относительную «неприкасаемость» главы гау в конфликтах с другими партийными или государственными чиновниками. С другой стороны, возможности гауляйтера тоже были ограничены. Например, он не контролировал региональные СА и СС – у тех была своя структура подчинения. Кроме того, некоторые партийные руководители «особых» секторов, вроде пропаганды или сельского хозяйства, одновременно подчинялись и «своим» гауляйтерам, и рейхсляйтерам из Берлина («рейхсляйтер» – это «партийный министр», ответственный за то или иное направление деятельности в партии).

После 1933 г. большинство гауляйтеров заняли либо «государственные», либо «земельные» посты рейхсштатгальтеров, региональных премьер-министров и прусских обер-президентов, объединив в своих руках как партийную, так и государственную власть. Однако границы гау и земель зачастую не совпадали или пересекались, и всё это создавало жуткую административную неразбериху с постоянными конфликтами, кто кому должен подчиняться.

Например, в Баварии было шесть гау. Один из гауляйтеров получил должность регионального премьера, но это вовсе не означало, что остальные пятеро собирались ему подчиняться. Или, например, в состав гау Гессен-Нассау входили и земля Гессен, и кусок прусской провинции Гессен-Нассау. Другой кусок провинции Гессен-Нассау входил в гау Кургессен. В общем, представьте, какая это была головоломка.

Впрочем, Гитлеру это и требовалось, чтобы все его подчинённые находились в состоянии перманентной бюрократической «войны всех против всех» и тем самым видели в фюрере незаменимого арбитра для разрешения конфликтов.

К 1941 г. «Третий Рейх» был разделён на 43 гау, включая 1 «экстерриториальный» гау для членов НСДАП, проживавших за рубежом. 10 из них именовались не просто «гау», а «рейхсгау» – это были аннексированные территории Австрии, Судет и Польши, где государственная и партийная власть изначально сосредоточились в руках единоличных гауляйтеров.

Судьбы 43 гауляйтеров, занимавших свои должности к апрелю 1945 г., сложились следующим образом:

12 – покончили с собой;
4 – погибли в бою или были убиты в плену;
2 – сбежали и избежали наказания;
9 – были казнены. Из них 8 – Союзниками, а 1 – однопартийцами за попытку сдаться в плен;
1 – сел на пожизненное;
15 – пережили войну, отсидели какие-то сроки и затем вышли на свободу. Хотя денацификацию в ФРГ быстро свернули, освободившиеся и в большинстве своём ни в чём не раскаявшиеся гауляйтеры всё равно оставались слишком «токсичными» фигурами, так что дорога в публичную политику для всех них осталась закрытой.

​​5 мая 1985 г. в Западной Германии и в Соединённых Штатах приключился большой скандал. Канцлер ФРГ Гельмут Коль и президент США Рональд Рейган посетили немецкое солдатское кладбище в городе Битбург для того, чтобы отметить 40-летие с момента окончания Второй мировой войны в Европе и символически зафиксировать новую американо-немецкую дружбу.

Посещать бывшие концлагеря Рейган изначально отказался, зато не имел ничего против посещения солдатского кладбища, где, как оказалось, лежали не только солдаты Вермахта, но и эсэсовцы.

О скандале вокруг Битбурга я уже писал в прошлом году. Сегодня я решил объединить прошлогодние заметки в один расширенный и дополненный текст, который я выкладываю в открытом доступе на своих страницах на Boosty и на Patreon.

Если вы хотите поддержать то, что я делаю, я буду рад оформлению подписки на каком-либо из этих ресурсов. Там уже выложены тексты по разным интересным историческим темам, и в будущем их будет ещё больше.

​​Сегодня прошла коронация нашего криптоколониального Государя Карла III. Несмотря на то, что британская монархия существует уже тысячу лет, и почти каждый король коронуется, сам обряд в его нынешнем виде – это классическая «изобретённая традиция».

Последней «домодерной» коронацией, которая ещё сохранила множество архаичных ритуалов, стала коронация Георга IV в 1821 г.

Георг Август Фредерик был старшим сыном Георга III и уже при жизни отца прославился как алкаш, бабник и транжира. Со своей женой – Каролиной Брауншвейгской – он не жил практически с момента свадьбы. Их единственная дочь принцесса Шарлотта умерла в 1817 г. в возрасте 21 года.

Старый Георг III окончательно сошёл с ума к 1811 г., так что до 1820 г. его старший сын официально являлся Регентом. Отец умер в январе 1820 г., после чего начались приготовления к коронации 57-летнего Георга IV.

Изначально церемонию хотели провести в августе, но выяснилось, что на ней собирается присутствовать Каролина в качестве законной королевы-консорта. Георг отложил коронацию, чтобы провести через парламент Акт о своём разводе с ненавистной женой. Король обвинял королеву в супружеской неверности. Скорее всего, небезосновательно, но в данном случае, уж чья бы корова мычала. Законопроект вызвал такую бурю общественного негодования и сочувствия к королеве, что правительство его отозвало. Тогда Георг приказал просто не пускать Каролину на коронацию, которая была назначена на 19 июля 1821 г.

Всего на церемонию потратили около 240 тыс. фунтов (это более 20 млн. по нынешним ценам) – на тот момент это была самая дорогая коронация в британской истории. Для сравнения, предыдущая коронация Георга III в 1761 г. обошлась в 20 раз (!) дешевле. Рекорд будет побит лишь Георгом VI в 1937 г. – почти 25 млн. в нынешних ценах. Цена коронации Елизаветы II вышла примерно такой же, как у Георга IV. А вот Карл III уделал всех. Его коронация обошлась налогоплательщикам минимум в 50 млн., а то и больше.

Возвращаясь к Георгу IV, он приказал всем пэрам прийти в костюмах эпохи Тюдоров и Стюартов. Сам король был облачён в бархатный наряд с восьмиметровой мантией. Всего на церемонию были приглашены более 4600 человек – в три раза больше, чем в 1761 г. Наблюдение за коронацией по-прежнему оставалось зрелищем исключительно для элиты. Простой народ мог видеть короля только во время его пешего шествия от Вестминстерского дворца к аббатству.

Королеву до торжеств так и не допустили. Вместе с камергером она безуспешно стучалась во дворец и аббатство, но охрана не пропустила Каролину. Разочарованная, она уехала к себе во дворец и умерла через три недели.

Церемония завершилась последним в истории коронационным банкетом, когда более 1200 пэров ели и пили в Вестминстер-холле, а ещё 2000 гостей смотрели на это с галёрки. Тогда же в последний раз публика наблюдала въезд «King's Champion». Обладатель этой наследственной должности въезжал на коне в средневековых латах в Вестминстер-холл и трижды бросал перчатку, вызывая на бой любого, кто осмелится оспорить право короля на трон.

После конца банкета галёрке разрешили спуститься и растащить оставшуюся от пэров еду. Многие растащили ещё и столовые приборы. Для простого народа были устроены развлечения в Лондоне и других городах. После того, как заканчивалось бесплатное пиво, крики «Боже, храни короля!» сменялись на «Боже, храни королеву!», начинались погромы, и толпу приходилось разгонять кавалерией. Старая добрая Англия.

Следующий король Вильгельм IV был куда бережливее брата, а потому его коронация в 1831 г. обошлась всего в 30 тыс. фунтов. Никаких вычурных нарядов и банкетов уже не было. Зато увеличилось расстояние «публичной» процессии от Сент-Джеймсского дворца до Вестминстерского аббатства и обратно. Монарх впервые ехал в «Золотой государственной карете», которую с тех пор всегда используют на коронациях.

Коронация Виктории в 1838 г., стоившая 70 тыс. фунтов, стала первой относительно «публичной» коронацией, когда королевскую процессию через весь центр Лондона наблюдали сотни тысяч человек, съехавшихся в столицу по недавно построенным железным дорогам.

С удовольствием посмотрел три документальных фильма иноагента Пивоварова с канала @redakciya_channel о Первой волне русской эмиграции:

Первая часть – от Константинополя до Белграда;

Вторая часть – от Берлина до Праги;

Третья часть – Париж и Вторая мировая.

​​День освобождения Германии

Годовщина капитуляции Вермахта 8/9 мая 1945 г. отмечается во многих странах Европы как «День Победы» или как «День освобождения». А что празднуют – и празднуют ли? – немцы в этот день?

В момент окончания войны абсолютному большинству западных немцев и в голову бы не пришло считать 8 мая 1945 г. каким-то «освобождением». «Германский Рейх» – безотносительно отношения к Гитлеру и нацистам – считали «своим» государством, Вермахт – «своей» армией, а потому капитуляция и ликвидация германской государственности воспринимались как катастрофа, которую было бы глупо и кощунственно хоть как-то праздновать. К тому же ключевой «скрепой», объединявшей ФРГ в первые два десятилетия её существования, были антикоммунизм и реваншизм – представление, что «законные» границы Федеративной республики простираются до рубежей 1937 г., а значит «ГДР», весь запад Польши и Калининградская область – это незаконно оккупированные коммунистами немецкие территории. Следовательно, 8 мая воспринимался ещё и как день, закрепивший этот «преступный» раздел германской нации.

«Проработка прошлого» в Западной Германии шла долго и тяжело и сопровождалась громкими публичными скандалами. Упрощая, из двух основных партий социал-демократы выступали за признание немецкой ответственности за нацистские преступления, тогда как христианские демократы отстаивали прежний «национальный» нарратив, что немцы – такие же жертвы войны и диктатуры (нацистской и советской), как и другие народы.

Важной вехой стал 1985 г. – год 40-летия с момента окончания войны. В первых числах мая случился скандал вокруг Битбурга, о котором я уже писал. На 8 мая была запланирована речь перед Бундестагом федерального президента Рихарда фон Вайцзеккера.

Вайцзеккер – аристократ и сын нацистского статс-секретаря МИД Эрнста фон Вайцзеккера. Служил офицером Вермахта на Восточном фронте. После войны сделал карьеру корпоративного юриста и топ-менеджера. Христианский демократ, он с 1981 по 1984 гг. был бургомистром Западного Берлина, а в 1984 г. был избран на пост президента ФРГ.

И вот, бывший офицер Вермахта, истовый христианский демократ вышел на трибуну и произнёс одну из самых известных речей в немецкой истории.

8 мая – это день освобождения Германии от национал-социалистической тирании. Да, в 1945 г. этот день справедливо воспринимался большинством как день позора, оккупации и раздела страны. Но к этой катастрофе немцев привела не злая воля иностранных держав, а конкретная дата их собственной истории – 30 января 1933 г., когда Гитлер стал канцлером. Именно он и его ближайшие подельники привели Германию к тому состоянию, в котором она оказалась 8 мая 1945 г.

Нужно помнить и чтить память всех жертв войны, развязанной Гитлером – евреев, граждан Польши и Советского Союза (эти две страны президент выделил отдельно), других оккупированных стран, синти и рома, гомосексуалов, душевнобольных, бойцов Сопротивления и, наконец, самих немцев – солдат, погибших на фронте, жертв бомбардировок и изгнания.

Нужно разделять понятия коллективной вины – её у немцев как у целого народа быть не может – и ответственности – её-то как раз немцам, опираясь на исторический опыт, нужно выработать, чтобы впредь защищать себя от диктатур и нарушений прав человека.

За прошедшие после войны 40 лет ФРГ воспользовалась историческим шансом и построила нормальную функционирующую демократию, а также наладила отношения со всеми соседями, как на Западе, так и на Востоке. Со всеми из них она желает жить в мире. Немцы – это один народ, и в ФРГ, и в ГДР, но это вовсе не означает, что ради «освобождения соотечественников» нужно развязывать новую войну.

Речь Вайцзеккера большая часть депутатов встретили аплодисментами, кроме 30 «ортодоксов» от христианских демократов, которые в знак протеста вышли из зала.

Фактически президент объединил конкурировавшие нарративы социал-демократов (про ответственность) и христианских демократов (про нацию). При всех своих недосказанностях речь Вайцзеккера заложила стандарт для всех последующих разговоров о национальной ответственности за неудобное прошлое.

В ГДР, которая по понятным причинам была тесно связана с советской мемориальной традицией, 8 мая праздновался как «День освобождения» (восточных немцев от фашизма).

С 1950 по 1966 г. эта дата являлась государственным праздником и выходным днём. В 1967 г. выходной отменили, хотя памятные мероприятия в этот день всё равно проводились. Единично в 1975 г. – на 30-летие Победы – выходным сделали 9 мая, а в 1985 г. – на 40-летие – снова отдыхали 8-го числа.

В ФРГ, как я писал, 8 или 9 мая никогда не имели статуса государственного праздника. Однако начиная с 2000-х гг. 8 мая стали объявлять земельными «днями памяти» в различных регионах ФРГ (Мекленбург-Передняя Померания, Бранденбург, Шлезвиг-Гольштейн, Гамбург и т.д.). С 2010-х гг. всё громче раздаются голоса, например от Объединения немецких профсоюзов, всё же сделать 8 мая государственным праздником с целью борьбы против расизма и дискриминации.

​​В День Победы, который празднуется в годовщину капитуляции Вермахта в 1945 г., самое время вспомнить подборку постов, которые посвящены государственно-правовым вопросам, связанным с существованием побеждённой Германии после поражения в войне:

1. Создание Фленсбургского правительства после самоубийства Гитлера;

Приложение: Людвиг Шверин фон Крозиг – последний «главный министр» Германского Рейха;

2. Капитуляция Вермахта;

3. Арест и роспуск Фленсбургского правительства. Запечатлено в кинохронике. Обсуждено на стриме с Николаем Росовым;

Приложение: Ганс-Георг фон Фридебург – преемник Дёница на посту главнокомандующего ВМФ, свидетель четырёх капитуляций Германии за двадцать майских дней 1945 г.;

4. Четырёхсторонний кондоминиум Союзников над оккупированной Германией;

5. Правовая дискуссия о юридическом статусе Германии после 1945 г.;

6. Политическая инструментализация правовых дискуссий о статусе Германии после 1945 г. в период «Холодной войны»;

7. Рейхсбюргеры;

8. «Канцлер-акт»;

9. Оккупирована ли Германия до сих пор?

​​День сожжения книг

10 мая 1933 г. во всех университетах Германии состоялась кульминация «Акции против негерманского духа» – публичное сожжение книг, содержание которых не устраивало нацистскую диктатуру.

Немецкие университеты оказались под контролем нацистов ещё до того, как Гитлер получил назначение канцлером в январе 1933 г. Университетская среда в Германии, начиная со второй половины XIX в., в принципе была более «правой», чем «левой». Национализм, переходящий в ксенофобию, чувство «элитарности» и стойкое неприятие Модерна были «мейнстримом» для этой среды. Радикализация политики в Веймарской республике привела значительную часть студенческого сообщества к нацистским взглядам уже на рубеже 1920-х – 1930-х гг. В 1931 г. на выборах в руководящие органы «Немецкого студенческого союза» – зонтичной организации студенческого самоуправления – победили нацисты из «Национал-социалистического союза студентов».

После прихода Гитлера к власти началась полномасштабная кадровая и идеологическая «унификация» университетской среды. Как часто бывало в нацистском бардаке, тут же началась грызня между «государственным» и «партийным» студенческими союзами, кто эффективнее «синхронизирует» университеты. По инициативе «Немецкого студенческого союза» с 12 апреля началась месячная «Акция против негерманского духа».

Во всех университетах были вывешены «12 тезисов против негерманского духа». Они в основном были посвящены борьбе «за чистоту немецкого языка» и против евреев.

Затем начались кадровые чистки. В соответствии с законом от 7 апреля «О восстановлении профессиональной государственной службы» из университетов изгонялись все преподаватели, кто был евреем, марксистом, либералом или пацифистом.

«Боевые комитеты против негерманского духа», состоявшие из студентов и преподавателей, стали изымать из библиотек «вредные» книги. За основу был взят список, составленный 29-летним библиотекарем Вольфгангом Херрманном. На протяжении нескольких лет этот выпускник мюнхенского истфака составлял список «нежелательной» литературы, которую следует изъять из библиотек в будущем «Немецком национальном государстве». В «чёрный список» Херрманна вошли книги следующего содержания:

– марксистская и коммунистическая литература;
– «асфальтовая литература», то есть литература про будни «большого города», оторвавшаяся от «народа»;
– литература, «оскорбляющая» ветеранов;
– литература, подрывающая «нравственные и религиозные устои»;
– литература, прославляющая Веймарскую республику;
– литература, оскорбляющая «национальные чувства».

Список Херрманна хоть и был взят за стандарт, не был исчерпывающим. «Боевым комитетам» на местах была предоставлена полная свобода по изъятию любой литературы. В общем-то, это и является одной из ключевых характеристик фашистской диктатуры, что государственная власть в нужный для себя момент ослабляет бюрократические вожжи, оказывается открытой для «низовой инициативы» и временно даёт волю политически мобилизованным активистам творить произвол.

Собранные книги были сожжены рядом с университетскими корпусами одновременно по всей стране вечером 10 мая. В столице акция прошла на Опернплац напротив Берлинского университета. Сожжение примерно 25 тыс. книг сопровождалось митингом, на котором выступил Геббельс. На шесте перед митингующими пронесли голову с разбитого бюста эмигрировавшего сексолога Магнуса Хиршфельда – основателя разгромленного Института сексуальных наук.

Всего в «списки вредной и нежелательной литературы» за 12 лет тирании попали около 12,4 тыс. изданий 149 авторов.

Ещё в годы диктатуры в эмиграции, а после конца войны и в Германии активисты стали собирать библиотеки, состоящие из книг, которые при нацистах были запрещены. На местах публичных сожжений открыты мемориалы. Например, в Берлине это место отмечено стеклянной плитой, вмонтированной в мостовую, под которой находятся пустые книжные полки. Рядом с плитой вмонтированы бронзовые таблички, на одной из которых высечена цитата из Генриха Гейне:

«Это была лишь прелюдия, там, где сжигают книги, впоследствии сжигают и людей».

​​«Ужасный юрист» или жертва кэнселинга?

Когда нацисты пришли к власти, 20-летний баденец Ганс Фильбингер поступил в университет. Ещё в школьные годы он стал активистом католического ученического союза. Тем не менее убеждения Фильбингера не были чересчур уж оппозиционными, так что в 1933 г. он подал заявку на вступление в НСДАП. Однако тогда ему не повезло – нацисты быстро закрыли приём, ошалев от потока карьеристов – и заветный партийный билет Фильбингер получил только в 1937 г.

Закончив университет и став дипломированным юристом, Фильбингер в 1940 г. был призван во флот, где стал служить в военном трибунале. Вплоть до конца войны он либо выступал прокурором, либо сам судил немецких военнослужащих на Балтийском море и в Норвегии. Во время отпусков возвращался домой, где вращался в оппозиционно-католических сферах, например, в так называемом «Фрайбургском кружке». Никаких реальных действий против режима эта «интеллектуальная оппозиция» не предпринимала, так что под каток репрессий Фильбингер не попал.

После войны бывший военный судья вступил в Христианско-демократический союз (ХДС), где сделал успешную политическую карьеру. В 1966 г. Фильбингер стал премьер-министром Баден-Вюртемберга. Сторонник сохранения конфессиональных школ, противник абортов и переговоров с коммунистами из ГДР, он был очень популярен среди консервативного электората и несколько раз переизбирался с большим отрывом.

Блестящая карьера с перспективами выйти на федеральный уровень разбилась в 1978 г.

Вообще о том, что премьер служил военным судьёй, было известно, но до какого-то момента никто особо не обращал на это внимания. В 1972 г. бывший моряк, которого Фильбингер в июне 1945 г. приговорил к полугодичному заключению за «подрыв дисциплины» (я писал, что западные Союзники сохранили суды Вермахта для пленных), заявил, будто судья вынес приговор со славословиями в адрес уже мёртвого фюрера. Фильбингер подал в суд за клевету, пруфов у моряка не было, и премьер выиграл.

В 1978 г. писатель Рольф Хоххут в печати назвал Фильбингера «ужасным юристом», «гитлеровским судьёй», который остаётся на свободе только потому, что уничтожил все компрометирующее документы. Премьер снова подал в суд – никаким преступником он не мог быть по определению, так как ни один немецкий военный судья не был привлечён к ответственности за бытность членом военного трибунала, это всегда признавалось «нормальной» военной службой. Суд снова встал на сторону Фильбингера, но позволил Хохутту продолжать употреблять оценочные суждения в рамках его права на свободное мнение.

Премьеру этого показалось мало, и он решил через суд запретить Хоххуту вообще хоть как-то высказываться о нём. В рамках судебного процесса стороны получили доступ к архивам. И тут выяснилось много интересного.

В январе 1945 г. Фильбингер как прокурор ходатайствовал о пересмотре приговора моряку-дезертиру с восьми лет заключения на расстрел. Ходатайство было удовлетворено, и моряка расстреляли, причём прокурор как старший по званию командовал расстрелом. Обвинитель Фильбингер ходатайствовал об ещё одном смертном приговоре за мародёрство в 1943 г., но потом согласился с апелляцией и заменой расстрела на тюремный срок. Ещё два смертных приговора Фильбингер вынес как судья в апреле 1945 г. двум дезертирам, но те уже были вне зоны досягаемости.

Премьер изворачивался, сначала говорил, что ничего не помнит, а затем, что просто «исполнял приказ». Формально, конечно, Фильбингер ни в чём не был виноват. Но его линия защиты – полное игнорирование нравственного компонента и зацикленность на том, что он действовал «по закону» (пусть и нацистскому), отшатнули от него не только «левых», но и собственных однопартийцев. В конце концов, соратники по партии уговорили премьера, ставшего излишне «токсичным», уйти в отставку.

Тем не менее Фильбингер оставался уважаемым «патриархом» ХДС до самой смерти в 2007 г., пользуясь вниманием как региональных, так и федеральных боссов христианских демократов. До самого конца жизни Фильбингер считал себя настоящим немецким патриотом и жертвой «леволиберальных СМИ».

Сегодня в 16:00 по мск. состоится наш юбилейный 30-й стрим с Николаем Росовым на канале «Гроза». Говорим про Вторую Речь Посполитую. Присоединяйтесь!

https://youtu.be/D93Zj5Kau5A

Тусим!

https://youtu.be/D93Zj5Kau5A

Третья республика

Постсоветскую Россию часто любят сравнивать с Веймарской республикой в Германии. Проигранная война, реваншизм, экономические неурядицы, нестабильная демократия с высоким потенциалом трансформации в авторитарную диктатуру, отсутствие «люстраций» по отношению к прежним элитам, культурный раскол общества на «консерваторов» и «прогрессистов». Можно долго рассуждать, насколько эта аналогия справедлива для российского настоящего, а насколько – для российского будущего.

Но эта чрезмерная «германоцентричность» исторических аналогий затушёвывает для нас примеры из других стран. А между тем в европейской истории была ещё одна страна – великая держава с тысячелетней историей, которая проиграла войну, лишилась территорий, но поклялась отомстить. Авторитарный режим, который проиграл войну, был свергнут и заменён на демократию с неустойчивыми правительствами и постоянными коррупционными скандалами. Значительная часть общества открыто мечтала о «сильной руке», но каждый раз с потенциальными «диктаторами» что-то не складывалось, и проклятая республика как ни в чём не бывало продолжала влачить своё «жалкое» в глазах многих существование. На лицо был и культурный раскол – часть общества отчаянно цеплялась за «традиционные ценности», тогда как другая стремилась их пересмотреть, а то и полностью разрушить.

Я говорю о Третьей французской республике. Наполеон III – автократ, во многом похожий на нынешнего правителя России – проиграл франко-прусскую войну и был свергнут «рассерженными патриотами». У тех, впрочем, тоже не получилось сдержать немецкое наступление, так что Эльзас-Лотарингию пришлось отдать Германии, а вдобавок ещё и выплатить контрибуцию. Вторая империя после долгой борьбы республиканцев и монархистов была заменена либеральной Третьей республикой с парламентской формой правления. Эта республика, как я уже отметил, характеризовалась бешеной «министерской чехардой» и запредельной коррупцией. Однако французским «правым» вечно чего-то не хватало в их планах по свержению республики и замене её на более «авторитарное» правление. И граф Шамбор, и маршал Мак-Магон, и генерал Буланже так и остались нереализованными альтернативами.

В итоге поразительным образом сотрясаемая вечными скандалами Третья республика, где редкому премьеру удавалось просидеть в своём кресле больше года, оказалась самой стабильной политической системой во всей современной французской истории после революции. Она простояла 70 лет (нынешней – Пятой – республике пока только 65). Ничего не забыв и ничего не простив, либеральная республика смогла выстроить систему внешнеполитических союзов с Россией и Великобританией – ту самую Антанту – а также стать самой милитаризованной страной Европы – при населении, которое было на 25 млн. меньше, чем у Германии, Франция к 1914 г. имела такую же по численности кадровую армию.

В итоге, оставшись функционирующей демократией, Франция вынесла на своих плечах четыре года чудовищной мировой войны и стала континентальным гегемоном. По мнению историка Эрнста Нольте, это стало главной причиной, почему французские ультраправые из «Аксьон франсез» вплоть до 1940 г. так и остались маргиналами в отличие от их «идейных» аналогов в других странах Европы – демократия успешно расквиталась со своей «родовой» травмой капитуляции 1871 г. посредством безоговорочной победы в 1918 г.

Республика всё-таки обосралась в 1940 г. – уже в следующей мировой войне, но это было поражение Голиафа, пролежавшего 20 лет на лаврах прошлой победы. Лишь в этот трагический момент для ультраправых открылось окно возможностей, а республиканские элиты сами вручили всю полноту диктаторской власти маршалу Петену.

Впрочем, авторитарный режим Виши слишком тесно связал себя с проигравшей Осью и ушёл в небытие всего через 4 года, а Франция вернулась к парламентской республике. Её сверг военный переворот в 1958 г., после чего Франция стала президентской республикой, но это уже другая история и другой контекст.

Парламентская или президентская республика?

В прошлом посте я уже отметил сходство Веймарской Германии и Третьей французской республики – двух политических режимов, которые родились из унизительного поражения своих стран в войне. Обе страны после поражений стали либеральными демократиями с неустойчивыми правительствами. В обеих значительная часть населения надеялась на реванш и на «сильную руку», которая положит конец осточертевшей республике.

Различия также очевидны. Веймарская республика в Германии продержалась 14 лет, после чего сменилась нацистской диктатурой, которая развязала войну против всего мира, добилась кратковременных успехов, но всё равно разгромно проиграла. Третья республика во Франции продержалась 70 лет, успела в коалиции с остальным миром победить в Первой мировой войне и отомстить за старое унижение, но проиграла уже во Вторую мировую, сменилась на кратковременный авторитарный режим Виши, но вернулась после победы Антигитлеровской коалиции уже как Четвёртая республика.

Я не ставлю своей целью ответить на вопрос, почему немецкая демократия после проигранной войны провалилась, а французская демократия продержалась 70 лет и смогла победить в своей реваншистской войне. Мне интереснее проложить мостик к разговору о том, как Франция и Германия каждая пытались на протяжении столетий найти свою собственную формулу стабильного политического режима. В итоге обе её, кажется, нашли, но для каждой из стран она оказалась разной.

После того как Февральская революция 1848 г. свергла последнего французского короля – Луи-Филиппа Орлеанского – была установлена Вторая республика. Её президентом в конце того же года стал Луи-Наполеон Бонапарт. До 1851 г. президент и парламент бодались за то, будет ли республика президентской или парламентской, пока Луи-Наполеон не совершил государственный переворот и не установил собственное диктаторское правление. Через год Вторая республика была преобразована во Вторую империю.

После свержения Наполеона III в 1870 г. была установлена Третья республика, которая после длительной борьбы между республиканцами и монархистами к концу 1870-х гг. окончательно стала парламентской республикой.

Парламентское правление с нестабильными кабинетами и постоянно чередующимися премьерами длилось 70 лет, пока в 1940 г. парламент на фоне поражения в войне не передал всю полноту диктаторской власти маршалу Петену.

Авторитарный режим Виши продержался лишь 4 года. Ему на смену пришло Временное правительство генерала де Голля. Он выступал за президентскую республику, но на референдуме 1946 г. большинство избирателей проголосовали за возвращение к парламентскому правлению.

Четвёртая – парламентская – республика с неустойчивыми кабинетами и чередующимися премьерами продержалась до 1958 г., пока не была свергнута в результате военного переворота. К власти вернулся де Голль, который через новый референдум установил Пятую – президентскую – республику. Таковой Франция остаётся и по сей день.

У Германии получился прямо противоположный путь. Веймарская Конституция, принятая после свержения кайзеровской империи, сделала Германию президентской республикой. Это в итоге привело к назначению Гитлера канцлером и диктатуре. После краха нацизма, когда в западных зонах оккупации обсуждался проект Основного закона ФРГ, было принято решение сделать Германию парламентской республикой, пусть и с «сильным» канцлером и стабильными кабинетами.

Кажется, мораль этой истории заключается в том, что не существует никаких «общих» рецептов стабильной и эффективной формы правления, так что в случае каждой конкретной страны нужно смотреть на её историю и контекст. У Франции сначала получилось построить стабильную функционирующую демократию на 70 лет с парламентской республикой, а затем – на 65 лет – с президентской. Германия, наоборот, вот уже почти 75 лет является парламентской республикой.

Наступит ли прогресс после конца диктатуры?

Вопрос о соотношении «прогрессистского» и «реакционного» в нацистской диктатуре остаётся дискуссионным. Аргументом в пользу «прогрессистского» характера режима является усиление роли государства – продукта Модерна – во всех сферах жизни, а следовательно подрыв всех прежних «традиционных» лояльностей – семье, Церкви, профессиональной корпорации, региону. В пользу «реакционности» режима свидетельствует уничтожение либерального политического и правового поля, искоренение независимого рабочего движения, неприятие женской субъектности и пропаганда патриархальных «традиционных ценностей» с особым упором на возвращение к крестьянскому идеалу «крови и почвы».

В 1945 г. режим пал, и после четырёх лет оккупации в Западной Германии было восстановлено многопартийное демократическое государство. Оно было либеральным по букве своего Основного закона, но было ли либеральным по существу?

В течение первых двадцати лет существования Федеративной республики во главе неё стояли канцлеры из Христианско-демократического союза (ХДС) – правоцентристской партии, которая вобрала в себя большую часть правого спектра предыдущей Веймарской республики.

Так вот, прежде всего, христианские демократы критиковали нацистов именно СПРАВА. То есть за «излишний» прогрессизм – за то самое низвержение родительского авторитета в пользу «Гитлерюгенда» или ограничение прав католической церкви. Политическое освобождение от нацизма воспринималось как возможность вернуться к идеалу патриархальной религиозной семьи. Понятно, что совсем не этого желали люди с левыми или либеральными прогрессистскими взглядами. Гюнтер Грасс впоследствии шокирует общественность своим высказыванием, что в пятидесятые – в эпоху Аденауэра – со всей их благообразной «католической чушью» жить было куда душнее, чем при нацистах.

У историка Лутца Нитхаммера в книге «Вопросы к немецкой памяти» есть серия интервью с женщинами, которые в последние годы войны служили на различных вспомогательных должностях в Вермахте (в ПВО или телеграфистками), а после вернулись домой к своей «традиционной» роли – Kinder, Küche, Kirche. Стоит ли удивляться, что именно военные годы эти женщины поразительным образом считали самыми счастливыми годами своей жизни, когда они чувствовали максимальную самореализацию.

В послевоенной ФРГ ещё с кайзеровских времён в силе оставались и 175-й параграф, каравший за мужскую гомосексуальность, и 218-й – запрещавший аборты.

Антикоммунизм, реваншизм и образ «восточной угрозы» – одни из важнейших пропагандистских столпов нацистского режима, благополучно перекочевали в качестве основных «скреп» и в государственную идеологию ранней Федеративной республики, официально имевшей претензии на границы 1937 г.

Одним словом, политическое освобождение Германии от нацизма вовсе не означало социального раскрепощения общества, а в чём-то даже привело к регрессу. С точки зрения людей левых прогрессистских взглядов, например, социал-демократов или левых либералов, правая диктатура просто сменилась другим правым консервативным националистическим режимом, пусть более терпимым и демократичным.

Социал-демократическая партия – крупнейшая «прогрессистская» партия Германии в XX в. – покинула имперское правительство ещё в 1930 г. в момент оформления «консервативной диктатуры» Брюнинга–Гинденбурга. При нацистах СДПГ была вне закона. После конца войны её снова легализовали, но политической власти на федеральном уровне социал-демократам пришлось ждать ещё двадцать лет. Лишь в 1966 г. они вернулись в федеральное правительство, а первый социал-демократический канцлер после 1930 г. – Вилли Брандт – был избран только в 1969 г.

Социальное и политическое раскрепощение Западной Германии произошло лишь на рубеже 1960-х – 1970-х гг. на волне протестов 1968 г., студенческих движений, победы леволиберальной коалиции Вилли Брандта на выборах и нормализации отношений с Восточным блоком.