а ведь это я сделал (ну ладно, вынес не я)

представитель поколения двадцатилетних в øliv pizza
на красном октябре ждёт своего заказа он так хорошо наблюдаем

не помню точно с какой целью мы ведём эту слежку но уже три
года я сплю в машине питаюсь готовой едой из «вкусвилл сгоряча»

я давно уже знаю все его стихотворения наизусть у меня даже есть
его книжка которой больше ни у кого нет и не надо

может пора уже подойти типа привет я твой единственный зритель
обнять получить автограф сказать брат завязывай это никому

не нужно даже мне а ведь это моя работа мне за неё платят деньги
в центре э-гоцентрических искажений и даже там все устали

она идёт по патриаршему мосту и её волосы треплет ветер они блестят
на солнце уже предзакатном в её тёмных очках отражается бар «стрелка»

а может быть сразу туалет клуба gipsy или неоновая рябь нового арбата
проезжая мимо она чувствует себя шарлоттой из «трудностей перевода»

высунуть лицо из машины на ветер и как бы вдохнуть всю улицу разом
царственная прохлада ради которой однажды и была придумана жизнь

а потом откинуться на спину и лениво глазеть по сторонам пока в наушниках играет
everybody wants to rule the world или forever young как в том фильме с тимоти шаламе

чёрная пустыня, разрезанная надвое однополосной дорогой.
ни одной машины, кроме моей, и ехать можно только в одну сторону.

нам некуда возвращаться. карта процедурно генерируется, когда переводишь взгляд,
как в нейросетевом майнкрафте: овца превращается в скалу и наоборот.

вот почему так важно не отрывать глаз от трассы; смотрю в одну точку
и уже не понимаю, что именно вижу; нога всё глубже врастает в педаль газа.

всё это только сон, и чтобы проснуться, мне нужно проехать ещё четыреста километров:
не снижая скорости, не откликаясь на голос доброго великана,

не смотря на взрыв не смотря на взрыв не смотря на взрыв

лондон тонет а я живу у реки или как там было в песне the
clash? не беспокойся о мире ему в любом случае крышка

бутылочная крышка из фоллаута нью вегас наши деньги это довоенные
деньги наша одежда это довоенная одежда просто мы об этом ещё не знаем

помнишь шли от зенита до беговой по проезжей части
облака рассыпались по небу как творожные зёрна плыли пеной ядерного гриба

и на пляже у парка трёхсотлетия казалось что мы правда счастливы и так будет всегда
я стоял босиком у самой кромки воды и холодные волны обжигали мои ступни

о чём думает мистер хаус заточённый в своём компьютере или ещё раньше
в опустевшем коктейль-баре lucky 38 когда бомбы уже летят, о чём вспоминает

смотря на руины стрипа?

во дворе красного октября отражаюсь в луже
надземный переход между корпусами переплетение вентиляционных труб

заброшенные складские помещения с разбитыми стёклами из «головы-
ластика» тёплый пар пробивается из-под земли сквозь решётку

стоит мне выйти из дома и одиночество возвращается как будто ничего этого
не было просто уснул на скамейке после семинара по немецкому языку

в конце фильма джонни лежит на диване с подвёрнутой ногой
луиза ушла за билетами на автобус этим вечером они вместе вернутся

в манчестер и никогда больше не расстанутся но вот он встаёт
сгребает деньги со столика вываливается за дверь и на одной ноге убегает

навстречу камере навстречу смерти я точно знаю какой гул заполняет
его голову и он страшнее чем апокалипсис страшнее конца миллениума и вообще

тучи сгущаются люди бегут под дождём я иду в сторону кропоткинской
и представляю как москва-река выходит из берегов джонни путается в пальто

эндрю диксон перебирает струны играет скрипка или что это
контрабас? дождь усиливается и повторяющийся мотив звучит громче, чем бомбы

труп мира в виде крем-брюле; мёртвые люди в разных жизненных
ситуациях в фильме лантимоса, молодые любовники, ушедшие

друг на друге: так ощущаются некоторые летние дни, когда о них
вспоминаешь. вбегает мёртвый господин и это дэвид боуи: в третьем

сезоне его пришлось заменить на говорящий чайник по причине,
собственно, смерти, а теперь он вернулся, но нет уже ни режиссёра,

ни съёмочной площадки, и прощальный клип получился такой
классный, что неловко жить дальше. ваша любимая жевательная резинка

вышла из моды и больше не продаётся.

во сне улетел в токио по внутреннему паспорту, но самолёт не садился,
и мы так и не оказались в аэропорту. вместо этого был двор

из игры jazzpunk; объединённые префектуры джапанады в декорациях
«бегущего по лезвию»: следовать за ковбоем, отравить его ядом фугу;

в женском туалете достаю из него искусственную почку. по дороге
сюда я ограбил транснациональный банк, победил в рестлерском

поединке, покурил в кинотеатре, покормил сухарями карпов в японском
саду. двойные агенты в бежевых плащах, «зловещие мертвецы», но всё

состоит из пиццы. длинный номер на обратной стороне упаковки от
кукурузных хлопьев, дисковый телефон из советского посольства,

по которому я звоню сатане.

непослушные мальчики, которых нужно взять в свои руки, непослушные
девочки, которых давно пора приручить. обо всём, что знаю, я говорю твоими

словами: манчестерскими школами управляют кровожадные упыри, любыми
школами управляют кровожадные упыри в одних и тех же костюмах с 1962

года, в одних и тех же костюмах с 1902 года. мы занимаемся любовью в одних
и тех же позах с 2002 года, а до этого нас не было и не придумали ещё

такой любви, которой мы занимаемся. мальчики в пиджаках маршируют
по моему хребту, мальчики в пиджаках ровным строем заходят ко мне под кожу.

на свой день рождения я хочу получить одного из них.

«худший человек на свете», мимолётное счастье от внезапно увиденной
женской груди: вот и время остановилось, и прохожие замерли на местах.

мечта о круглосуточном минимаркете, который закрылся несколько лет
назад: четыреста видов рамена, kinder cards и японская кока-кола, их

сентиментальная ценность. на этой скамейке мы играли в шахматы, в этой
квартире жили, а теперь у нас нет от неё ключей, нет — и уже не будет.

♫ день рождения твой не на праздник похож ♫ и ничто больше не похоже на праздник.

как бы геракл и антей, а на самом деле просто вырвали зуб. середина
августа, железные руки мои несут домой пакеты из таргета, вечереет.

ты так много знаешь об этих вещах

я так мало знаю об этих вещах — даже меньше,
чем твои автомобильные кресла. велосипед с проколотым колесом, все
завтрашние вечеринки, на которые меня не позвали.

однажды песни, прослушанные
в подростковом возрасте, закончатся, и мне придётся
найти что-то ещё. однажды

люди, которых я встретил прежде, закончатся,
а новых уже не найдётся, и мне даже
не будет грустно об этом думать.

как бы новая форма дружбы: рассматривать
незнакомцев в вагоне метро, изучать незаживающий септум официантки
из дизенгофа, слизывать помаду с оставленных кофейных чашек;

привязать себя к твоей машине и волочиться за ней следом, стирая
лицо об асфальт — в свободное от работы время.

совершить невозможное, отпиздить море. заблудиться
в коридорах музея замещённой памяти: мы застряли в бесконечном

интервью николая солодникова, из которого нельзя выбраться, если
не читал «денискины рассказы», не докуривал за дедом, не ел русскую

землю. огромная дыра в потолке, вроде гудящей воронки; мы сидим
на стиральных машинах и говорим о теле России. чем отличается тело

России от моего тела? чем отличается сердце России от моего
сердца? ложишься на пол и вспоминаешь: так вот он какой,

потолок спортивного зала.

сегодня была записана мощнейшая дурка: четыре часа обсуждения оскара этого года с дорогими коллегами. не знаю, чего там в итоге останется, но вот здесь мы (видимо, ещё в круге первом, то есть недалеко от начала) с ильей изображаем пастора и его, не знаю, сына.

лица воды которые смыть водой и докоснуться до
или вода воды — то есть их тела

пятнышки на полу и стекло, стекло выпитое до дна
в общем короче дно

бездна, ушная раковина

воздух который тоже бежит волной
ты или мы со мной

ты ночь под синею луной
и только с ней одной ночное время

осведомлённый небосвод
в настольной книге сердца твоего нет сердца

но выход есть как в слове никог-да
и рябь хранящего секрет ручья непринадлежна

когда уже полупрозрачна и тяжелеешь от воды
ты вся разинутые рты желанья

в прямоугольнике фронтальной камеры раздета
и пальцами разведена

ты тянешься, и это как слюна, и я хочу присвоить это.

утешительно-таскательные эпизоды: пятьдесят четыре
упаковки сахара, рассортированные по карманам пальто, зимних

курток, одинаковых джинсов. чайные пакетики stassen, не-
оплаченные, стянутые за компанию с теми, которые всё же купил.

воровство столь мелкое, что бессмысленное, несчитающееся
даже за воровство: компульсивные повторения, непохожие на

поступки. микрошоплифтеры всех стран объединяйтесь: выносите
салфетки, пластиковые вилки, бумажные стаканчики разного

объёма количеством до пяти штук. парадокс тесея: на новом месте
мы построим старое из того, что найдём у себя в карманах.

пустые парковые скамейки на воробьёвых горах: уточки
попроще — это девочки, уточки посложнее — это мы

с тобой, застывшие на лужнецком метромосту. состав гремит по-над
нашими головами, время качает нашими головами, последняя

сигарета оказывается сырой, и остывающего дня не жалко.
солнце больше не светит, картинка зашумлена, но контур каждой вещи

отчётлив, деревья раздеты, и мы наслаждаемся
их неестественной резкостью, как будто погружаемся в воду.