Заметила, что к новому Пелевину не тянется рука, крокодил не ловится, не растёт кокос. Как будто бы «Путешествие в Элевсин» было последним, что можно было упаковать в себя в рамках вселенной Transhumanism.inc без тошноты и сопротивления. А сейчас ничем уже не соблазняется душа, даже поисками отсылок и пасхалок, обилием мультивселенных, метаслоями, пост-модерно-ирорично-нейро-страпонами.

Вот и дилемма. Как будто на площади Очередь, как у Владимира Георгиевича, все берут турецкие, кожаные, коричневые, хорошие, точно говорю, хорошие, Турция, качество, не Китай, а ты мимо идёшь. С пустым целлофановым пакетом. То ли надо за компанию взять, чтоб було. То ли проголосовать за ненасилие и свалить в комфортный нечитун.

«Улан Далай», Наталья Илишкина

«Будут советы — будет свобода», — выводит буквы Чагдар, подражая чёрточкам из букваря. Истина эта, в которую он упрямо верил, обучаясь русской грамоте, немногим позже трансформируется в «товарищ Сталин такого приказать не мог». Героев «Улан Далай», донских калмыков-казаков, первые главы романа застают в разгар переселения в Сибирь. И хотя за родом Чолункиных Наталья Илишкина наблюдает от правления царя и до хрущёвской оттепели, для знакомства с читателем она выбирает страшный, обледеневший поезд, трупы внутри которого вмерзают в дно вагончика, а обессилевшие старики, потянувшись к теплу, прилипают к печке до смертельных ожогов. Эти сцены — бесстрастное пророчество в ответ на научение смиряться со старшими и с властью (мудрость, которой до самых седин гордится Баатр Чолункин, старший в роду).

Уже то, что вперёд игры на домбре, серебристых заколок в женских причёсках и шумных калмыцких свадеб Илишкина знакомит нас с посмертным прощанием у буддистов, разбивает сердце. Не с приветствия, а с прощания начинается «Улан Далай». Впрочем, и сама книга родилась с конца, а не с начала. Романный курс Ольги Славниковой вдохновил писательницу на рассказ о пожилой паре, которая ищет осколки семейной истории на месте давно сгинувшего хутора в Задонской степи; на хрупкий скелет этого рассказа и нарос внушительный, самобытный, своенравный роман.

Трое детей Баатра Чолункина, объединенных одной крышей и одной судьбой, оказались настолько разными, насколько им могла позволить эпоха. Старший — белогвардеец, бежавший от преследования красных в эмиграцию, средний — красноармеец, которому великое коммунистическое завтра пообещало рай на земле, младший — служитель хурула, стойкий в вере даже перед лицом власти советов. Если и можно было бы найти между этими людьми что-то общее, кроме крови и бузавского воспитания, так это несмирение с горем.

Понятная для читателя эпоха, легко узнаваемая из, например, Москвы 1930-х Булгакова с кулинарией на примусе и ироническим остранением через кота Бегемота, вдруг видится совершенно другой глазами калмыцкого народа. Люди, для которых нет ничего ценнее, чем представиться, перечислив всех мужчин своего рода, упоминая их боевые подвиги, вдруг оказываются насильно вписаны в эпоху, где «нет безопаснее происхождения, чем сирота с малолетства, не помнящий ни родителя, ни даже фамилии». Люди суеверные, смиренные перед бурханами, однажды вынуждены спрятать их или сжечь, и даже копать землю, что для них и большой страх, и большой грех. Ломаются все до единой хрупкие косточки самобытности, но остаётся мощный, несгибаемый стержень. Вокруг этого стержня, необходимости «держаться своих» и сохраняется род Чолункиных.

«Улан Далай» пусть и стилизован под «старомодную» литературу, но написан рукой из современности, что остро чувствуется в финальных монологах героев. Потребность осмыслить исторические потрясения, утопическое стремление сделать вывод, который будто бы сможет сохранить душу в следующих схватках с судьбой и режимом, — это боль сегодняшних дней. Илишкина бесхитростно работает с паттернами мышления партийного человека, который полагает за норму думать одно, говорить второе и верить в третье. Она подсвечивает эти противоречия в Ленинских трактатах, довезённых до самой Сибири, в зарытых от горя орденах, в символических, приуроченных к датам смертях.

Да переродятся они в прекрасной, соседней с этим краем стране.

Я не читала Хан Ган до того, как это стало мейнстримом, поэтому не бравирую. Но по первым главам, полуавторитетно, на птичьих правах, так сказать, могу заключить, что с медицинской точки зрения — это история про шизофренический патосимптомокомплекс.

Важно это потому, что в представлении общественности шизофрения равна продуктивной симптоматике (галлюцинациям, бреду, голосам в голове пациента). На практике же, это заболевание почти всегда начинается с симптоматики негативной и очень долго сохраняется в рамках данных симптомов (социальный аутизм, мотивационные дефекты).

Вряд ли Хан Ган преследовала цель заниматься психиатрическим просвещением. Но в некоторой мере, неосознанно — у неё это вышло.

«Вегетарианка», Хан Ган

В 2024 Хан Ган получила Нобелевскую премию по литературе за «насыщенную поэтическую прозу, которая противостоит историческим травмам и раскрывает хрупкость человеческой жизни». Среди её переведенных книг для русскоязычного читателя наиболее узнаваема «Вегетарианка»: в 2018 её встречали как экзотический продукт, подтверждающий, что метафоры длиной в целую книгу — это новый чёрный в мире литературной моды. Тогда же истории о теле и его границах начали экспансивно расширяться в информационном пространстве с трендовыми ярлыками «яростный» и «сексуальный». «Вегетарианка» такой и оказалась — и яростной, и сексуальной, и преисполненной телесности. Впрочем, из условного «сегодня» этот текст хочется читать не только как компиляцию протестных настроений.

Главная героиня романа, Ёнхе, — заурядная женщина, по словам её мужа. Присваивая ей эту характеристику, он не имеет в виду ничего дурного, только поясняет, почему заключил брак именно с ней. Не низкая и не высокая, избегающая ярких цветов в одежде, спокойная, ничем не увлеченная, словом — прозрачная. Наш герой искал скромную спутницу, чтобы не «маяться, сравнивая себя с мужчинами из модных журналов», не «дёргаться, опаздывая на встречу» и не нервничать «по поводу выпирающего живота и тонких ног». Его спокойная жизнь, лишённая необходимости конкурировать (а по правде говоря, необходимости быть вообще хоть кем-нибудь), закончилась в тот день, когда Ёнхе приснился кошмар. Она проснулась, выбросила из холодильника все запасы мяса и объявила себя вегетарианкой.

Не случись в рационе молодой семьи неприятных и непривычных для корейской кухни изменений, никто не взволновался бы из-за причуд Ёнхе. Но она позволила себе то, чего раньше никогда не делала — стала неудобной. А следом, что вообще трудно представить, не поддалась уговорам семьи, даже когда от навязчивых бесед они решительно перешли к насилию. Попытка запихать в глотку Ёнхе кусок мяса привела к первой госпитализации и скандальному разводу, став точкой невозврата.

Хан Ган сталкивает читателя с тем, что её героиня одновременно нормальна и глубоко нездорова. С одной стороны, болезнь Ёнхе — поэтичный, символичный процесс превращения из угнетаемой женщины в свободное, тянущееся к солнцу дерево. С другой стороны, тревожные сны, которые привели к социальному аутизму, отказу от приема пищи и кататонии — это дебют шизофрении. Диагноз специально не оставлен в закулисье, его озвучивают сестре Ёнхе, которая с тревогой сканирует своё нутро и находит там похожие поломки.

Так «Вегетарианка» становится не просто метафорой о патриархально-одобряемом отношении к женщине, как к предмету (в контексте книги, не только предмету быта, но и объекту искусства), но и историей о той самой человеческой «хрупкости», фигурирующей в формулировке Нобелевского комитета. Негативная симптоматика Ёнхе не только незаметна — подчеркнуто неинтересна её близким; большинство очевидно психиатрических симптомов списываются на дурной характер и подвергаются попытке «перевоспитания». Первые подвижки выяснить, что же случилось с героиней, происходят — и это неутешительно — в финале книги. К тому времени, она уже едва ли может связанно рассказать о своих страхах и сомнениях, хотя в коротких промежуточных главах — в своих внутренних монологах — она охотно делилась с читателем подробностями кошмаров и навязчивых мыслей, преследующих её наяву.

Впрочем, тяжелым, душераздирающим сценам Хан Ган выписывает красивое, умиротворенное оформление. Её психиатрическая больница стоит в восхитительном лесу, её героини следят за свободным полётом птиц из машины скорой помощи, за окном лечебницы всегда приковывающий взгляд пейзаж, даже в самых драматических моментах, когда время ощутимо замедляется до slow-mo, фокус внимания оказывается на солнечных лучах, которые заливают гостиную. Да, повседневность тревожна, опасна, патологична, но в прозе Хан Ган всё это смоет долгожданный дождь.

Вот приехали книги из закрывающегося «Киоска». Не взяла бы ничего нового в бумаге, когда б не эти печальные события. Но сейчас забрала с почты свою посылку, и стало немного теплее на душе.