«Жёлтый уровень опасности», Брит Бильдёэн

Возможно, не такая уж и дурная затея — спрашивать, что хотел сказать автор. Брит Бильдёэн я бы спросила.

Блёрбы обещают «актуальный роман о дождливых выходных» (что бы это ни значило), «детективный элемент» и «притчу о городском человеке». Писательница ко всем этим характеристикам остаётся равнодушной и описывает семейные выходные средней степени катастрофичности (с надрывом, но без кульминационного Армагеддона).

В центре внимания — Дорте, от неистощимого оптимизма которой начинает мутить уже в первых главах. Вы знаете таких людей: они озаряют вас самой рекламной улыбкой на свете, а потом выкидывают какую-нибудь подлость с невинным лицом и — конечно же — благими намерениями.

Вот Дорте жаждет сплотить родных и организует годовщину родителей на живописном хуторе вместо традиционного похода в ресторан. Все остальные члены семьи закатывают глаза, насколько позволяет анатомия, но молча пакуют чемоданы, хотя за окном — октябрь, сезон дождей, отцу семейства неудобны долгие поездки после замены тазобедренного сустава, старшая сестра в ужасе от того, что ей придётся тащиться невесть куда с псом, которого не с кем оставить, а внучки вообще не могут приехать в эти даты. Красных флагов предостаточно — взять хотя бы объявленный метеорологами жёлтый уровень опасности, — но Дорте уже нарисовала симпатичную картинку в своей голове и надеется на лучшее, опрокидывая очередной бокальчик для настроения.

Стоит ли говорить, что невозможно сплотить поездкой людей, хорошие отношения между которыми поддерживались разумной дистанцией?

Персонажи Бильдёэн — это Гриффины по-норвежски: они любят друг друга, но в глубине души, неустанно обмениваются колкостями и много говорят на остросоциальные темы. В эти злосчастные выходные на слуху экология и взаимоотношения человека с природой, потому что в разгар ливня случается оползень, и на хутор заявляются застигнутые врасплох охотники — двое местных мужчин, выслеживавших волков. Городские гости хутора встречают такую жестокость яростным протестом, но по воле погоды им придётся делить с охотниками гостевой дом.

«Жёлтый уровень опасности» можно смело выписывать из guilty pleasure — для pleasure тут многовато рвоты и диареи на квадратный сантиметр текста. Кроме того, несчастный случай с собакой семьи делает застолье настолько абсурдным, что чтение превращается в проверку на выносливость. Напряжение растёт с каждой главой, а потом… книга просто заканчивается.

У этой истории нет финала. Книга Брит Бильдёэн — это визуализация детской абсурдной скороговорки «сиреневенькая глазовыколуплевательница с полувыломанными ножками», то есть существо явно эклектичное, устрашающее и непонятное. Роман без внятной формы по сути говорит лишь одно: случаются глупые трагедии, que sera, sera. «Дальше живите сами», — как заметил бы Джонатан Троппер.

«Мга», Дарья Промч

Игги (это по-буржуйски), он же Игнат (это по-русски) выезжает из страны, когда начинается эпидемия пожаров. Он боится, что его призовут на тушение, и «дыхание молодости подменит собой вонь из пасти Смерти». Время тянется, оставленная на родине невеста называет его обидным словом «предатель», а мама начинает уверять, что пора бы и возвращаться — ничего уже давно не горит. Что угроза не миновала становится ясно, когда автобус приносит Игги домой, и на границе его провожают тяжёлым взглядом, предупреждая, что выехать снова будет непросто.

Впрочем, предупреждать поздно. Игнат встречает то ли девушку, а то ли видение по имени Яна, и всей своей поэтической душой синтезирует любовь по-Бродскому после первой совместной выкуренной сигареты. К концу автобусной поездки героя уже мучают насыщенные метафорами эротические сны, а на выходе из вокзала истома поглощает его без остатка, и Янино упрямое «не хочу ничего об этом знать» кажется ему стократ милее, чем возмутительная слепота собственной семьи к продолжающимся пожарам.

На деле — горит мостовая, горит река, в воздухе витает пепел, но цензура сдавила людям глотки. Запрещены почти все слова, обозначающие пожар или горение, введён комендантский час, страна утопает в дефицитах. Словом, «оставшиеся» испортились, поддались пропаганде или смирно прогнулись под режим, а вот вернувшийся Игнат сохранил критическое мышление. Впрочем, с момента возвращения на него цыкнули такое количество раз, что он быстро втянулся: говорить о пожарах или даже о сигаретах — это «не здесь же», всегда «не здесь же», а лучше никогда.

В стране тирании и запретов грязно, всюду пепел и куски пластика, люди сжились с ежедневной ложью, доверять нельзя даже близким (и им, пожалуй, Игнату не стоило доверять в первую очередь). Возможно, автобус оказался лодкой Харона, который переправил его прямиком в ад, только не после смерти, а прижизненно.

Как нередко случается с абсурдистскими текстами, «Мга» — великолепный материал для визуализации. Это и театральная постановка внутри твоей головы во время чтения (причём пожар здесь напрашивается не как декорация, а как самостоятельный персонаж, лукавый, хищно улыбающийся актёр), и ольфакторная галлюцинация с насыщенной нотой гари, и воспоминание о финальной сцене «Знамения», где герой Николаса Кейджа в последний раз включает музыку, и всё вокруг него поглощает огонь.

В ядре «Мги» нехитрая, продиктованная временем и необходимая литературному сообществу сейчас концепция: есть большое чудовище и нет героя спасителя (есть ли надежда — вопрос риторический). Уроборос укусил свой хвост, и мы снова находимся в точке, где «Дракона» Шварца запретили бы. Но несмотря на общую почву, «Дракон» и «Мга» не просто далеки — они полярны. Роман Дарьи Промч растёт на том же поле иносказания, но плодоносит иначе.

При внешней лёгкости и ироничности текст Шварца создаёт иллюзию, что это притча о чистосердечном рыцаре, которому открывается истина: дракона нужно убивать в себе прежде, чем отправляться в крестовый поход. Однако если оставить на поверхности идеи о том, что народ сам любит и кормит дракона, привычен к нему и сросся с ним в одно целое, открывается глубинный вопрос: не слеп ли воинствующий гуманизм в той же степени, что и тиран? Возможно ли человеколюбие, если человеческая природа, не оправдав ожиданий Ланцелота, претит ему? И тогда — действительно ли добро восстанавливается боем с Драконом?

«Мга» — пример дуальной истории. Даже трагический финал продолжает звенеть этой нотой света и тьмы. Старость моя вместе с моими бесами в рёбрах от дуализма испытывают усталость и ноющую, похожую на протяжный скрип несмазанной двери боль.

Сегодняшняя оптика, на мой скромный взгляд, такова: принято говорить о людях, ходящих под Дамокловым мечом, как о подслеповатых, вредоносных глупцах (иногда эта идея развивается до штампа со слабительным эффектом — «вот они во всём и виноваты»). Не думаю, что это конфликт «уехавших» и «оставшихся» (или «плохих» и «хороших» представителей народа).

Это идеалистический раскол между теми, кто привычно использует Отвержение в качестве щита, и теми, кому такая защита претит.

Хотя Игнат утверждает, что терпеть не может нравственную кашу, он является главным её ингредиентом, и некоторую белопальтовость не стирает даже разворот Дарьи Промч к читателю с попыткой выломать четвёртую стену и добавить самоиронии. Вставки с авторскими комментариями оттенком напоминают тот же приём, что и диалог Паланика с читателем в «Удушье» и держат общий градус пафоса на запредельном уровне.

Но «Мга» вообще пафосна. Это русская берёза в барочных кружевах, в многоэтажных языковых конструкциях, в изобилии эпитетов, в усилениях через повторы — в «пустой пустоте на месте лица», в «собственной самости», в «горькой горечи вместо праздника». Яркая, кипящая, пробуждающая много эмоций и дискуссий книга, но для меня — не подберу лучшего определения — инородная.

«Сны», Теодор Адорно

Интерес к собственному сновидческому материалу — это творческий процесс, за которым я слежу с немым восхищением. Во-первых, будем честны, на такую радикальную интимность способны далеко не все, во-вторых, это требует намеренного избегания самоаанализа, чтобы не повредить тонкую материю сна и не превратить его в интерпретацию.

Что снится немецкому философу, Теодору Адорно?

Крокодилы с лицами женщин, обещающие, что быть съеденным не больно;

Мольба о желании пожить ещё немного, произнесённая посмертно;

Плакаты с надписью «ПАНИКА», призванные профилактировать панику во время воздушных налётов;

Разговоры с близкой подругой о её интимных навыках;

Страшные казни и то, что успевает казнённый почувствовать перед смертью;

Приглашение на собственное распятие;

Претенциозные бордели, попаданию в которые препятствует бесконечная бумажная волокита;

Но вообще, суммируя, снится Теодору Адорно то же, что и всем людям. Это — в приблизительно равных долях — смерть или её предчувствие, знакомые маршруты, населённые разнообразными душами, эротика, почти никогда не доходящая до самого соития, а часто грубо прерывающаяся чьим-то вторжением, вкусная еда и мифологические сюжеты, так или иначе переосмысляемые через личный опыт.

Сборник удивителен тем, как ловко Адорно сохраняет ломаную логику сна, не старается его облагородить сюжетно и подаёт в почти первозданном виде — читателю остаётся только с удивлением рассматривать эфирные экспонаты воображаемого музея и бороться с подступающим румянцем.