В ответах на этот вопрос можно зависнуть на бесконечность. Провела мини антропологическое исследование. Топ-10 фактов:

1. Невероятное количество людей считает, что о них смогла бы многое рассказать книга «Гарри Поттер и философский камень».

2. На втором месте с небольшим отрывом «Властелин колец».

3. Вы могли бы предположить, что на третьем месте - Стивен Кинг. И это удивительно, но вы бы ошиблись. Нет, Кинга инстинктивно килограммами скупают и нахваливают, но не читают (и, видимо, не любят) с той же интенсивностью.

4. У каждого второго уважающего себя русскоязычного аккаунта в этой подборке должен быть В.О.Пелевин. Чем менее известное произведение, тем лучше. Никаких вам KGBT+.

5. В англоязычных аккаунтах удивительно часто встречаются Пушкин и Лев Толстой. Второму я не была удивлена. Первому - очень. У нас как-то со школы Пушкина принято недооценить и потом предать забвению. Сожалеть десятилетиями позже.

6. Эрих Мария Ремарк в таких подборках не к добру. Симптоматично. Что-то у него с аурой не то.

7. «Улисс» Джойса - тоже. Это как две обратные стороны медали. Видите в подборке Ремарка - это будет топ шесть самых известных книг а-ля списки «100 гениальных произведений, которые вы должны успеть прочитать» (туда ещё «Мятная сказка» всё время «случайно» попадала). Видите в подборке «Улисса» - там всё претензионное, пассивно-агрессивное.

8. Ханья Янагихара и Салли Руни закономерно находятся в одной связке!

9. Может вокруг «Тайной истории» и сформировалась новая эстетика, но народ обожает «Щегла». Не могу не поддержать.

10. С ума сойти, сколько ещё людей в детстве читали «Котов - воителей»!!!

Однажды безымянная героиня Рейчел Йодер (чья личность сведена к лаконичному определению «Мать») смертельно устаёт от декрета и начинает превращаться в собаку. На её загривке прорезаются пучки жёсткой шерсти, зубы заостряются, гортань учится издавать низкие, рычащие звуки. Окружение, впрочем, ничего не замечает. Гугл на запросы «есть ли общие предки у людей и собак» и «как понять, что я становлюсь собакой» отвечает равнодушным недоумением. Поэтому Мать провожает мужа на работу пустым взглядом, осмысляет, что у неё степень бакалавра в престижном университете и две степени магистра, после чего сбегает на прогулку с соседским кобелём и расправляется с падалью, найденной в кустах.

По всем правилам приличия здоровой белой женщине среднего класса, которая имеет возможность «отдохнуть» в декрете с ребёнком, жаловаться не комильфо. Мать понимает это и стискивает зубы покрепче. У неё не получилось интегрироваться в картинку успешного материнства. Она не смогла выйти на работу сразу после рождения сына. Не смогла лёгкой рукой сцеживать молоко в перерывах между встречами, не смогла оставлять младенца в яслях на восемь часов, не смогла выделять больше времени на деловые бранчи.

Зато героиня Рейчел Йодер смогла воплотить в себе невроз всех матерей современности. Люби ребёнка, расти и развивай его, будь успешна в своей карьере, реализуйся, проявляйся, не наживи себе комплексов, ведь «настоящая феминистка не заботится о таких вещах, как форма тела, стройность или привлекательность для гетеронормативных цис-мужчин».

В общем, то ли Мать не настоящая феминистка, то ли ей не хватает умения продышать неприятности маткой, то ли сила женского рода призвана по неверному космическому каналу, но быт героини не подсвечен радужными софитами, не украшен ладушками-ладушками и рельсами-шпалами. Рейчел Йодер пишет образ Женщины Монструозной - в двадцать первом веке это почти новая Мадонна. Кто виноват, что с поправкой на реальность ей пришлось отрастить клыки.

«Ночная сучка» - роман бесхитростный. Он высмеивает «Большую блондинку», которая пахнет кашемиром и клубникой, сидит с ребёнком в декрете, улыбается до судорог мимических мышц и реализует себя через прямые продажи биодобавок, которые никто и никогда не купит. Он восхваляет «ночную сучку», которая нашла в себе силы быть “so boho” с нечесаной гривой и виляющим хвостом. Потом вторая вдохновляет первую, и, кажется, все счастливы.

А в назидание прочим матерям, пахнущим хоть конфетами, хоть детской присыпкой, Рейчел Йодер включает в сюжетную канву облигатный элемент современной феминистической прозы - справочник (или даже бестиарий) волшебных женщин. Его обнаруживает Мать и, прочувствовав силу женского рода, возвращается в стихию творчества и вдохновения. В нашем веке уже неуместно «пусть едят пирожные!», поэтому «пусть гавкают на проезжающие машины!».

стараниями Лорри Мур мучительно захотелось делать всё - абсолютно всё - щас потом.

Трудно продолжать соревнование с сестрой за внимание отца, если она шагнула с моста после месяцев бесплодного лечения у психиатра. Главная героиня убеждена, что именно сеансы в кабинете Коллинза Бретуэйта привели Веронику к отчаянному шагу, и нет лучшего способа подтвердить свою догадку, чем самой стать пациенткой этого доктора под вымышленным именем. За окном «бунтарские шестидесятые» - время зарождения антипсихиатрического движения. Для кого-то оно символизирует возможность протеста, для иных - зарождение гуманной помощи пациентам без насилия и стигматизации, а для Бретуэйта - это симпатичный маркетинговый инструмент. Эксцентричные беседы вполне сойдут за терапию, если тебе достаёт харизмы и самоуверенности. Несколько скандальных книг, потасовки в прямом эфире и - вуаля - чёрный пиар создаёт поток пациентов, жаждущих общения с Коллинзом.

Будет нелегко читать «Случай из практики» как психиатрический триллер - он под него мимикрирует, не более. За энергичным вступлением у Барнета спрятан роман, буквально нацеленный на Букеровскую премию - многослойный, чудаковатый, самоироничный, местами приодетый во всё самое лучшее. Альтер-эго главной героини в лице бесстрашной Ребекки Смитт, которая не боится говорить и фантазировать о сексе, обязательно натрёт фонарный столб до блеска с надеждой, что психиатр подглядывает за этим Фрейдопоклоннеческим ритуалом из окна своего кабинета, и не побрезгует лизнуть скамейку в ночном парке на радость читателю. Шокировать публику, манкировать безумием, рефлексировать в дневниках - структура романа при первом рассмотрении нехитрая, классический «guilty pleasure». Иногда Барнет даже пускается в хвастливые провокации: вот как вас устроит тот факт, что главная героиня в юности и бровью не повела, наблюдая за паданием своей матери со скалы? Спокойным шагом добрела до взрослых и сообщила прискорбные новости. А после наслаждалась - да, именно наслаждалась - эффектом, который создаёт в помещении фраза «значит, вы - дочь покойной».

Вероятно, поэтому многих поставил в тупик финал. В планы Барнета будто и не входило раскрывать читателю главную интригу текста, поиграв в триллер на протяжении нескольких глав, он переключился на иную тональность, сконцентрировавшись на биографии Брейтуэйта. Да и придуманная Ребекка Смитт не превратилась в ловко разоблачённый кейс, как тыква в карету, и осталась материалом для самостоятельной диагностики аудитории. «Случай из практики» же с характерным визгом шин, скользящих по асфальту, кардинально сменил направление, возвращаясь к антипсихиатрическому движению, его предпосылкам в экзистенциальной философии и потребности демифологизировать условную «ненормальность».

Для этого, может, Барнет и делит свою героиню на две части - безымянную девушку, олицетворяющую эпоху неврозов, когда личность болезненно встраивалась в нормативы социума любой ценой, и Ребекку Смитт, которая без труда соблазнит приглянувшегося ей мужчину, расскажет о своих интимных фантазиях и даже выйдет из дома со стрелкой на чулке. Субличности, конечно, столкнутся, и их конфликт будет только оттенять разочарование Бретуэйта и крах его карьеры. Психотерапия ведь, как он сам утверждает в мемуарах, оказалась самой лёгкой работой на свете. Всего-то стоит разъяснить клиентам, что «настоящий» ты - всего лишь конструкция, шаткая и крайне переменчивая. Для кого-то наивысшей формой счастья будет просто услышать, что можно отличаться от своей сестры, неосторожно капать соус на блузку за праздничным столом и смотреть телевикторины, но всё ещё заслуживать любви. Жаль, что Бретуэйт с его теорией упрощения оказался далёк от истины. Но именно для такого неутешительного вывода Барнет затеял целую книгу.

В декабре медицину лихорадит больше, чем самих пациентов. Книги в бумаге у меня тоскливо отлучены от рук, спасаюсь тем, что дождалась на Букмейте аудиоверсии романа Софьи Асташовой.

Было бы несправедливо сказать, что я не знала, на что подписываюсь, потому что я делала партизанскую вылазку длиной в одну главу электронной книги, прощупывала почву. «Вероятно, дьявол» был убедителен: красивый, весь в словесных кружевах, с невыносимо-сладкой, колкой атмосферой больной любви.

Но кто же знал, кто же знал, что дальше он ещё и когти выпустит, и это не молочный шаг котёнка, а прицел, наведённый на твой ПТСР (казалось бы, что там ещё бередить? но нет, предательски нашлось)

Так что, книжный декабрь у меня такой: делаю себе приятно больно (иногда неприятно больно) книгой Асташовой, вечерами наслаждаюсь «Запертой лестницей» Лорри Мур, записывая её фразочки. Вышла смесь томного страдания и ехидства, ho-ho-ho.

«Красивая ты девка, Соня, только зашуганная. Кто тебя зашугал?» - спрашивает Родион Родионович у студентки своей мастерской. Чтобы случайно не «выкнуть» в ответ на этот вопрос, скорее риторический, перейдём к вопросу следующему. «О чём ты думаешь?». В голове Сони по закону мироздания лихорадочно проворачиваются шестерёнки механизма ублажения. Из вариантов: «думаю о том, как сделать Вам приятно», «думаю, чем Вас удивить», «думаю о том, как Вам благодарна», «думаю о том, как мне хорошо с Вами», «думаю о том, как Вы ходите». Профессора нельзя разочаровать односложностью, банальностью, или, упаси Всевышний, пошлым признанием в любви. Любовь у него уже была, до разрыва аорты была, а теперь ему надо только обожания и, может, немного коротких клетчатых юбок, в которые можно это обожание наряжать.

В бананово-лимонном Сингапуре, в буре, в ожившей картине Матисса, в температурящей девичьей фантазии разворачиваются отношения Сони и Профессора. Глазированные концепцией Данте и Беатриче, начинены они только насилием. Хрустят сушки в зубах студентов мастерской, хрустят переломанные их амбиции, хрустят рёбра женщин Профессора, хрустит и рассыпается всё, к чему прикасается его рука.

«Волшебник. Колдун на сельской свадьбе».

Только магия его - бесхитростные, одинаковые изо дня в день фокусы. Все его жертвы - «муси», как на подбор. «Муся, мусечка, мусь, ну мусь, ну что» - не обращение и не зов, а безликая лексема, применяемая ко всякой достаточно хрупкой девице, чтобы кошмарить её своим мнимым величием.

«Вероятно, дьявол» - это роман со злободневным оскалом, написанный не в пример лучше, чем обласканные публикой «Акты отчаяния» или модная, ядовитая «Магма». Он отличается от современников в нише травматического опыта хотя бы тем, что предлагает читателю не только порцию битого стекла.

(Чтобы не кривить душой, скажу, что и битое стекло без приправ - тоже недурное решение, даром что пресное. На одном из этапов взросления личность обнаруживает, что «ты-такая-красивая-когда-плачешь» - не вполне личная история, а хрестоматийный пример, полифония. Оказывается, «танец в садистском аду без музыки» был один на всех. Осмысление травмы, собственной социальной дезадаптации будет востребовано ещё много лет, но чтобы сосчитать различия между «Магмой» и «Актами отчаяния» вам хватит пальцев одной руки)

Асташовой есть что сказать, кроме. Она - художница, которая увядает и воскресает. Она сама дьявол in situ. Она - человек поколения, которое расцвело и заработало невроз, чтобы стать «интересным».

(в данном контексте словосочетание «заработать невроз» - это про действительный, тяжёлый труд самовоспитания и самоедства)

«Вероятно, дьявол» не сводится к мучительному опыту любви. В красной комнате в Подколокло (Подколокольном переулке) выживает и матереет единственная в своём роде Соня, а не Муся. Берега её истории движением тектонических плит отодвигаются от мира Профессора. У Сони есть стиль, есть стать, есть ворох словесных кружев, местами нестерпимо красивых, местами несколько пафосных. Соня сама волшебница, сама себе сад с кислым виноградом и лягушками, и она пишет свою историю так, чтобы не остаться жалобливым стоном в хоре. Красную комнату и Сонины повадки читатель без труда узнает и спустя долгое время.

Genug.

Букмейт лаконично подвёл итоги года и хвалил меня, хвалил. А я только густо краснею, когда вижу, с какими завидными темпами читают крупные книжные блогеры. Недостижимая, но желанная для меня продуктивность (или, может, скорость).

Впрочем, в сторону стенания. Почему предательски маленькое количество человек читало «Поймать зайца»? Для меня это мистическая и досадная оплошность.

Итоги года хотелось бы представить в формате басни.

Судак - мудак.
Мораль: а жаль!

Что до литературы: питаюсь я не книжными новинками едиными, а потому, как бы я ни старалась включить в этот список сугубо свежие, ещё горячие после печатного станка книги, вышло скверно. Здесь скорее мои личные открытия года среди новинок или - хотя бы - относительных новинок. Дублировать отзывы об этих книгах или пересказывать их сюжет не стану, оставлю только заметки на полях.

1. Лана Басташич, «Поймать зайца». Политравма сердца, телепорт в миры Миядзаки с поправкой на взрослость. Я знаю, почему «заяц» так сильно мне отозвался, но смириться до сих пор не могу.

2. Ольга Токарчук, «Книги Якова». Титанический труд, который я ждала с замиранием сердца (предзаказ до читателей добирался 4 месяца!). Читала (и слушала - у такого объемного текста, как ни странно, есть чудесная аудиоверсия) залпом.

3. Лутц Бассман, «БлэкВиллидж. Сказни». Тут нетрудно угадать, что мою мрачную душонку пленят жестокие, кипящие тьмой миры. В наступающем году, если солнце продолжит вставать по утрам, буду запойно читать Володина и его субличностей.

4. Лорри Мур, «Птицы Америки».
Претендует не на звание любимой книги 2023, а на куда более почётное - любимый сборник рассказов. Раньше, наверное, я бы назвала Керета и его «Внезапно в дверь стучат». «Птицам Америки», впрочем, конкурентов пока не нахожу.

5. Бенджамин Вуд, «Эклиптика».
В оригинале, который понравился мне существенно больше русскоязычного перевода, книга читалась медленно, вязко, поэтому я поддалась магии и безумию Вуда и сама немного провалилась в его мир. «Эклиптика» - моё очень яркое переживание из 2023.

Конечно, нужны и какие-то отдельные номинации. Ну куда без них.

Лучший автофикшн 2023 - Марина Кочан, «Хорея».

Лучший нон-фикшн 2023 - Аманда Монтелл, «Сила культа».

Самая странная книга, какую я читала в 2023, - это М.Джон Харрисон «Затонувшая земля поднимается вновь».

Лучшая аудиокнига 2023 - Андрей Подшибякин, «Последний день лета».

А что до самой жуткой русской хтони в 2023 (почему люди не выделяют это отдельным пунктом? Мы же в одной многоэтажковой антиутопии живём вроде) - это Роман Сенчин, «Елтышевы». До сих пор тяжело и тошно. За что спасибо, конечно.

Тесси Келтьин двадцать лет. Она оставляет за спиной фермерские угодья родителей, провинциальный городок, где все друг друга знают, и уезжает учиться в колледж.

«Дважды в неделю молодой преподаватель по имени Тэд в джинсах и галстуке стоял перед целой аудиторией ошарашенных фермерских детей вроде меня и увлеченно рассказывал о манере Генри Джеймса мастурбировать запятой. Меня это сразило наповал. Я в жизни не видела, чтобы галстук носили с джинсами».

Взросление становится для Тесс прыжком через пропасть от размеренного прошлого с ассортиментом сортов картофеля до будущего, в котором есть место курсам по геологии, суфизму и дегустации вина. Теперь она сепарирована от родителей настолько, чтобы чувствовать себя счастливой в съемной комнатке в доме, где воздух такой сухой и горячий, что ногти ломаются прямо в перчатках, цепляясь за шерсть. Всего несколько дней назад случилось одиннадцатое сентября, но пусть эта лихорадка трагедии останется внешнему миру: в жизни Тесс и её соседки Мёрф ничто не успело кардинально поменяться. Их быт всё ещё беззаботен, а мир замкнут на академическом сообществе и своей «самости».

Буря появляется на горизонте, когда Тесси находит подработку. Сара Бринк (Sarah Brink - «Сара-на-грани» или «Сара-у-края-пропасти») нанимает её няней для своей будущей приёмной дочери. Краеугольный нюанс: девочка темнокожая. Ей сразу присваивают тяжеловесное двойное имя - Мэри-Эмма. Тесс ещё не знает, но именно малышка станет её проводником в мир «настоящих взрослых», которым уже давит пиджак консерватора, но ещё не по плечу пальто либерала. Сара сразу же называет свою семью первопроходцами. Она говорит: «Мы делаем нечто важное, нечто беспрецедентное и невыносимо трудное».

На кухне Бринков разгораются оживленные дискуссии с другими молодыми родителями, и через эту полифонию одинаковых в своей искусственности мнений Лорри Мур иронизирует над обществом, пытающимся казаться лучше, чем есть на самом деле. Жаждущая равенства и справедливости для своей недавно обретённой дочери Сара, например, совершенно не хочет равных прав, когда речь заходит о родительстве. «Цветной» ребёнок должен быть «таким же, как все» только до той поры, пока дело не доходит до его опекунов. Быть матерью Мэри-Эммы - это беспрецедентный подвиг, постарайтесь уразуметь. «Это я ещё не говорю про ислам!» - провозглашает один из гостей, пережевывая закуски от Сары. В самом деле, он часто повторяет эту реплику от одной встречи к другой, но никогда ничего не говорит про ислам, так что сложно упрекнуть его в неискренности. Вторящие ему голоса стонут про расовую сегрегацию и осуждают систему образования, не одинаково благосклонную к детям разных рас и религий, но также ничего толком не говорят. Что ж, если Генри Джеймс мастурбировал запятой, то в этой компании вершина онанизма - беседы о толерантности.

Тесс ещё в том возрасте, когда впитывает всё, как губка. Она безоценочно наблюдает за происходящим в доме Бринков, напоминая читателю, каково это - быть зачаточной версией взрослого себя без твёрдых убеждений и мнения по каждому инфоповоду. Брак Сары и Эдварда кажется героине непостижимым, сложным, не без шероховатостей, но возвышенным. Он работает в крупной лаборатории, она - владелица модного гастроместечка, которое, в числе прочих фермеров, снабжает овощами и отец Тесс. Пройдёт время, прежде чем станет ясно, что союз Бринков медленно обрастает плесневелой коркой, и интуиция не подвела Тесси, когда она кожей почувствовала холод и неловкость между Сарой и Эдвардом.

В «Запертой лестнице» Лорри Мур ни в чём себе не изменяет: игнорирует макромир, с обожанием рассматривает микрокосмос своих персонажей. Зачем называть чувство по имени, если Тесси говорит, что живёт в «мёртвом рту очень злого снеговика» (и это несмотря на хвалёное отопление!). К чему были бы утомительные абзацы об отношениях между крохотным городком и подростком, который его покинул, если вполне хватит ремарки героини о рождественском вертепе по дороге к родительскому дому - «из всех персонажей наименее кретинские лица были у дремлющих овец».

У Мур вообще есть славная традиция говорить о явлениях, не называя их, и она справляется с ней блестяще. Вот, скажем, в тексте потребуется глава о сердце, которое разбили впервые. Эту задачу в «Запертой лестнице» изящно решают вывески.

«… и по центру проезжей части высилась муниципальная баррикада с крупной надписью на щите: «Путь закрыт». Ниже на том же щите неизвестный автор граффити вывел черной краской из баллончика: «Я тебя люблю».

С той же ловкостью Лорри Мур рассказывает о чувствах своего персонажа пейзажами. Возвращение домой - это «тёмные деревья проплывают мимо, растопырив ветки в мягкой каше ночного неба, как лапки жаворонков или колючая брошь на ватной подстилке в коробочке», а высшая степень отчаяния - «в небе висели лучистые капли яда, как те сто пауков, которые, как говорят, успевают нападать человеку в рот за всю жизнь, в те моменты, когда он спит, отвесив челюсть».

Если верить Поляринову, то творчество Лорри Мур делится на период до 9/11 и после. «Запертая лестница», открывающая собой второй период, действительно держит стабильно высокий градус тревоги, словно в любой момент кто-то ворвётся в комнату и отнимет то малое, что у тебя есть. Ты взрослеешь, пытаешься сфокусироваться на важном и всё равно упускаешь самое главное. Катастрофу не предотвратить - вот о чём грустно напоминает «A Gate At The Stairs». А человечество только и умеет, что распыляться на мнимую профилактику.

У "Елтышевых" - эталонной "страшной русской сказки" - тернистая история. Интернет полнится текстами, в которых "по типу хора греческих трагедий" воспевается чудовищная недооценённость текста в 2009 году - году, когда он увидел свет. В 2022 "Редакция Елены Шубиной" роман переиздала, и в этот раз - со всеми положенными почестями. Теперь "Елтышевы" - имя нарицательное, отождествляемое и с автором, как его фирменная вещь, и с медленным умиранием русской деревни.

Елтышев старший - Николай - трудится милиционером в вытрезвителе, бережно распределяя по смене наворованные у пьянчуг деньги. Жена его, Валентина, по канону жанра - библиотекарша (ибо сложно воссоздать Ивана-да-Марью на постсоветский лад лучше, чем через союз вытрезвителя и библиотечной тишины). Младший их сын отбывает срок за драку с причинением тяжких телесных, старший изучает вместимость дивана, обездвиженный суровой реальностью вокруг. На этом бы и строилось их "всё-как-у-людей", но Николая с отвратительным скандалом увольняют. Вслед за освобождением от должности государство забирает и казённую квартиру. Семья, как это теперь модно формулировать, деконструируется, уродуется горем, разлагается на плесень и самогон. Городскую жизнь Елтышевы себе уже не смогут позволить. Им остаётся только отступать в деревню Мураново к какой-то дальней родственнице, которую можно без лишних разговоров потеснить в её холодной и полусгнившей хибарке.

Конечно, контраста между интеллигенцией и селом не случилось: Елтышевы никогда и не были интеллигенцией. Зато у них была одна на всех нарядная, выданная государством обёртка, и в неё преспокойно упаковывалась и судимость сына, и внутрисемейная нелюбовь. Мураново же скалится героям беззубым, злым ртом, открывается для них скукой, мелким воровством и беспросветной пьянкой.

Больше ли звёзд видно на деревенском небосклоне, чем на городском? Читатель не узнает, потому что Елтышевы головы особенно и не задирали. По романтическим вздохам о сельской жизни Сенчин безапелляционно проезжается катком: ушло время «поэта золотой бревенчатой избы». Во-первых, потому что изба уже давно не золотая. Находиться в ней без рюмки и не замечать обветшалости уже невозможно. На починку не найдётся ни денег, ни сил, а добрососеди обманут на последнюю копейку, пообещав подсобить с инструментами. Во-вторых, Мураново не может быть «краем любимым, который сердцу снится». Строго говоря, здесь даже никто не живёт - только озлобленно и бесцельно выживают. Иногда люди от отчаяния расчесывают друг о друга кулаки, но чаще просто зубоскалят.

Если роман начинается с попыток побороть удары судьбы, перекроить полотно жизни, то заканчивается он ожиданием смерти. Героям Сенчина «не можется жить», они приходят к «физической тошноте». Рвутся последние нити морали, и вот семья уже понемногу втолковывает читателю, что до потери чувств они не напиваются, только до той точки, чтобы не протрезветь. Потому что протрезветь страшно.

Впрочем, эту концепцию автор разрушит финалом: придётся посмотреть на мир трезво, и, что нетрудно было предсказать, это окажется самым страшным моментом для тех из Елтышевых, кто до финала доберётся живым. После долгой, безоттеночной безнадёги Сенчин утверждает, что всё это время были и надежда, и смысл жизни. Не Мураново разгоралось персональным адом, Елтышевы сами себе котёл и сами себе вилы. Восьмидесятилетняя тётка Татьяна, символ старости и болезни, держалась увереннее и счастливее, и одним своим видом намекала героям: это в вас червоточина, в вас нет стержня. Может, потому сохранявшиеся в ней жизненные силы и раздражали Елтышевых до скрипа зубов.

Роман вышел безрадостный, тягучий и очень липкий, после него умыть бы лицо холодной водой, но не спасает. Заедает одна и та же пластинка, одна и та же триада: «нечего обсуждать», «нечего ожидать» и «слишком больно вспоминать».

В рубрику «непереводимое»:

Отзыв на женский костюм. Гневный. Из одного предложения.

«Какой-то он у вас некультяпистый!»

Потребовалось несколько секунд, чтобы вспомнить, что слово существующее. Правда в моём родном городе используется без «не» - южная интерпретация.

(«Культяпистая штука» в понимании моей бабушки - это либо синоним вещи, которая «ни к селу, ни к городу», либо «на рынке за красную цену и то никто не возьмёт!»)

А по-английский было бы скромное «ridiculous».