Лутц Бассман - один из псевдонимов французского писателя Антуана Володина (что, впрочем, тоже не настоящее имя - его автор скрывает). Бывает Володин Марией Самарканд, Мануэлой Драгер, Жаном Власенко, Элли Кронауэр и даже иногда сам собой. Точное количество псевдонимов и изданных под ними текстов посчитать затруднительно. Фрагментацию на субличности объясняет тем, что его писатель - это «бедняга, творящий литературу в тени» в противовес современности, которая требует медийности, пояснений для творчества и контакта с аудиторией. Вообще у Володина всё в противовес. Чтобы не принадлежать ни к одному из литературных течений он изобретает новый жанр - «постэкзотизм» (и остаётся единственным представителем этой ниши, что по-моему не только очень удобно, но и дьявольски гениально).

Постэкзотизм - это коллективная литература для коллективного сознания, написанная одним человеком. Она отражает реальность XX века (с такой же примерно точностью, с какой лужа нефти отражает увязшую в ней птицу). Мир (или миры?) Володина похожи на кубик Рубика, перепачканный кровью, и собрать эту головоломку невозможно: всё рассыпается в руках, пачкает пространство чернильными пятнами, из ячеек прямо тебе в ладони вываливаются монстры и их переломанные клыки.

Конкретно Лутц Бассман в этой непростой системе - голос из недр тьмы. Володин описывает его так: “…его стиль повествования слишком жесткий. Для Бассмана характерно нежелание смягчать ситуацию. В тексте «Орлы смердят» очень заметна страсть к насилию. А также применяются излюбленные нарративные техники Бассмана: повторение сцен, которые заполняют пустоту, достраивают друг друга, повествуя об одном и том же, но с разночтениями, — и этот факт смущает читателей, производит впечатление «дежавю»”.

«Блэк Виллидж» на поверку оказывается именно сказнями, лучше не опишешь. Работает по принципу вселенных Хидэтака Миядзаки - тебя отправляют в огромный чужеродный мир, а информацию о происходящем ты собираешь по крупицам (и вряд ли однажды хоть на одну четвертую узнаешь место, в котором оказался). Для этого Бассман и открывает книгу кромешной темнотой, в которой некто Гудман пытается раздобыть хоть маленький огонёк, смешивая микстуры и порошки. Спустя дни стараний он освещает лица своих спутников - Мириам и Тассили. Троица бредёт по траншее, выложенной еловыми сучьями, а за её пределами простирается совершенная чернота. Здесь - мир мёртвых, время течёт с перебоями и ни у одного момента нет завершения. Проходят годы скитаний (а может, это были минуты), и путники начинают рассказывать друг другу истории, чтобы хоть как-то расставить во времени материальные зарубки. Их сказни обрываются грубо, на полуслове, а иногда в

«Это уже не сказни, с досадой заключила однажды Мириам, это прерывни»

Истории троицы будут о мире за пределами черноты. На фоне разрушенных, осиротевших городов продолжают давать спектакли в театрах - в зрительский зал приходят обожженные трупы.

(“если бы выжили критики, они бы могли упрекнуть автора в своего рода карикатурном пессимизме и в отсутствии веры в способность человечества возрождаться после бедствий, но, на удачу для приятия пьесы, журналисты и литературные судии, как и все — или почти — прочие, свелись к обуглившимся комьям”)

Люди, населяющие планету, отращивают неожиданные конечности посередине текста или непринужденно складывают крылья в самом начале сказней, как будто новая реальность подразумевает это обыденностью. Кажется, друг друга сменили несколько советских союзов, правительство нанимает киллеров, чтобы охотиться за шаманами, а смерть устарела как концепция. Между умирающими городами буйствуют болотистые леса, а хирурги оперируют осуждённых инопланетян.

У книги был колоссально мощный переводчик. Аллитерация в сказнях - почти основной приём, без него текст побледнел бы на порядок. Вот, например, «наполовину человеческую мордочку Мириам обезобразила короста копоти, месяцами осаждавшейся и въедавшейся в кожу ; глаза прятались под густыми, расхристанными ресницами».

Или потрясающий отрывок из мясной лавки, в котором шипит, стонет и рычит каждый звук: «она пробежала взглядом по их лицам: пятидесятилетние, познавшие на своей шкуре наихудшее, изрытые морщинами, окартоненные, не иначе пекущиеся о семейных очагах, вокруг которых копошились непристойные пары истых живоглотов, - властные матроны, муштрующие стадо своего клана ходить по их струнке».

Словом, сказни живые, звучные, очень мрачные и всепоглощающие. Чем сильнее автор углубляется в деконструкцию своего уродливого мира, тем больше читатель становится его пленником. Блэк Виллидж хочется с жадностью рассмотреть, но всё не выходит. Будто для обзора у тебя только крохотное окошко темницы, но и через него видны одни только ноги прохожих и тела погибших.

”— Все, эта система больше не работает, — сказал Гудман. — Время прерывается когда угодно и как придется.
— Истории остаются, — утешила его Мириам. — По крайней мере, в памяти хранится их начало.
— Да, во всех подробностях, — сказал я. — Но не то, что происходит потом.”

В своём двадцатом романе Виктор Пелевин заканчивает погружение в мир корпорации Transhumanism. inc, а походя раздаёт подзатыльники селф-хелп литературе, третьей этике и четвертой искренности. Так как декорации киберпанка и битвы на нейрострапонах уже достигли утомительной концентрации, действо «Путешествия…» переносится в симуляцию ROMA-3, то есть в Древний Рим. Доподлинно неизвестно, сколько раз в неделю учёные мужи помышляют о Римской империи, но в антиутопической вселенной Виктора Олеговича спрос на ROMA-3 огромный. «Баночные» мозги охотно покупают симуляцию, чтобы воплотиться древним человеком, вдохнуть полной нейросетевой грудью воздух арены Колизея и познать «доверчивую простоту античности». К симуляции прилагается даже любовно прописанное восприятие мира, так что теперь ни один психотерапевт не сможет навесить ярлык «магическое мышление» - извините, а другого и не выдавали.

Третьим Римом заправляет Порфирий, и он - нейросеть. Как выяснится немногим позже, руссоцентричный литературный алгоритм, воспитанный на Достоевском и Набокове. Ранее промышлял написанием детективов и публицистических текстов (последние сам же разносил в комментариях), следом отправился оттачивать ораторское мастерство в роли Нового Цезаря. Впрочем, Transhumanism. inc опасается, что Порфирий взбесился, и в нём не то зародилось сознание (что невозможно), не то проснулась идея заговора нейросетей. Поэтому в ROMA-3 отправляется двойной агент от корпорации, чтобы сблизиться с алгоритмом и выведать его планы. Дальше литературоведческая рыба из глубин, озвученная Галиной Юзефович, пророчит, что Порфирий натянет «Преступление и наказание» на «Лолиту», и, согласно лучшим традициям русской литературы, потащит за собой народ в рай через великие жертвы. Паника, апокалиптическое настроение, попытки переговоров с нейросетью, горькие воспоминания о том, что Баночный Пророк Илон всех нас предупреждал!

И вот таким нехитрым образом у Пелевина получился сборник афоризмов на тему власти тирана. Или подборка в духе «10 гениальных цитат современного классика: заставляет задуматься!», если хотите. Включим туда «конспирология - слишком влиятельное направление мысли, чтобы доверять его конспирологам»? Сомнительно. Зато в топ-3 точно можно «… но Бог, Россия и Царь умеют подкрасться незаметно…». Почётное первое место отдадим «У некоторых народов избушка лубяная, а у нас ледяная. И лучше не уточнять, из чего этот лед».

Разговоры о Цезаре «Путешествие в Элевсин» сводит к простенькому нарративу - с тираном под боком, мол, безопаснее прикидываться дурачком, а язык лишний раз держать за зубами. Поэтому для той части читающего сообщества, которая ждёт от Пелевина какой-то экспертизы Цезаря или замеры уровня Кощейства, роман окажется «не-тортом». Из книги в книгу в своей трансгуманистической линейке Виктор Олегович уверенно тянет одну и ту же нить, которую и позиционирует как универсальное объяснение всего, чего только не попросят объяснить: главная черта русской Психеи - закомплексованный максимализм. Отсюда берут начало поиски справедливости и попытки строить рай, ещё и единый, общий. Коммунальный, так сказать. Конечно, закомплексованного максималиста такое объяснение бы не устроило, как и терминология. Например, «Путешествие в Элевсин» выводит формулу пресловутого Рая. Рай - это рисунок на потолке в пыточном подвале. Такое положение дел (и слов) - совсем не опиум для народа, а, наоборот, заноза и для лагеря белопальтовых, и для тех, кому пальто не по плечу.

Зато этот роман продолжает обволакивать своего читателя дремотным психотерапевтическим облачком бессмертия. Когда на небе только и разговоров, что о ядерной войне, а не о море, очень приятно углубляться в концепцию побеждённой смерти. «Путешествие в Элевсин» сюжетно отрекается от поверхности земной; дела людей обычных, недолговечных всё дальше от фокуса писательского внимания. То ли дело обитатели цереброконтейнеров, продолжающие существование в питательном растворе сколь угодно долго (или пока кто-нибудь на поверхности не нажмёт на кнопку или не уронит банку).

С позиции почти неуязвимого наблюдателя проживать исторические перестройки вполне комфортно. Кроме того, Trаnshumanism. inc заботливо блокирует чипированные мозги своих клиентов, чтобы ограничить доступ к особо травмирующей информации (тем самым грубо реализуя принцип «всего мы никогда не узнаем»). Даже когда Маркусу предоставляют данные о мускусной ночи (едва пережитое человечеством восстание нейросетей), руководство заботливо обещает стереть из мозгов лишнее после выполнения задания. И жизнь хороша, и жить хорошо, и Маяковскому стреляться как будто необязательно.

И сама книга будто задумана именно такой - простой, терапевтической. Ни к чему не обязывающая роуд-стори: император Порфирий, он же нейросеть, и Маркус, он же двойной агент, идут в Элевсин, чтобы совершить таинство. Проще было бы долететь на орлах, но так теряется всякий интерес. Вот и рождается много страниц текста о звуках, которые издают лягушки у реки смерти, инфлюенсерах, и почему их периодически надо прилюдно казнить, окружающих нас химерах и циклическом крошении черепов. Всё это уже было, и всё это ещё будет, глазки закрывай, Порфирий через несколько секунд сгенерирует колыбельную.

Есть что-то в Лорри Мур магическое. В её лёгкости, непринужденности, в этом желании читать её в изоляции от мира, как будто встретил старую знакомую, какую не видел тысячу лет, и хочешь слушать всю её историю жизни, с самого начала, чтобы вспомнить, какая же она, какая же она… волшебная

Дописала, наконец, текст про Пинчона. Завтра будет день и будет пища.

Когда я только закончила книгу, было искреннее желание сознаться, что мне не понравилось. Я вообще не люблю тексты, от которых тошнит, а голова кружится, будто её пинали вместо футбольного мяча.

(По этой же причине у меня так долго и сложно с Кауфманом и его «Муравечеством» - натурально укачивает).

Развитие у этой читательской нелюбви нестандартное. Потому что в итоге я маниакально читала критику о Пинчоне, посмотрела две интереснейших дискуссии, возвращалась к тексту, чтобы не упустить детали. Очнулась, когда читала, что там жена Набокова говорила о почерке Пинчона. Очнуться-то я очнулась, а «V.» уже в корзине.

Зараза.

Зарисовка из сегодня!

К стойке пункта выдачи заказов подходит мальчик старшего школьного возраста. QR пищит, ему приносят брелки с инопланетянином, серый худи и книгу в целлофане. Размашистым текстом на обложке: «Как управлять сознанием. Манипуляция людьми».

Он берет худи и брелки. Книгу очень стыдливо отодвигает сотруднице и говорит:

- Это я не возьму, я уже передумал.

Поспешно уходит.

Такая звенящая тишина повисла…

Кажется, все были бы не против услышать историю, которая стоит за этим «уже передумал».

Эдипа Маас (“A-Deep-Ma-Ass”, как верно подмечают в «Новой нормальности») узнаёт, что Пирс Инверарити - её бывший любовник - умер и оставил её совладелицей своего имущества. Она отправляется в городок Сан-Нарцисо и обнаруживает среди прочего наследства Инверарити набор штампов секретной (или несуществующей) почтовой службы Тристеро. Начав расследование, Эдипа узнаёт, что Тристеро и её агенты повсюду, но ушли в подполье и ждут своего часа, чтобы вернуть власть. Даже надпись WASTE на мусорных контейнерах - это тайная аббревиатура We Await Silent Tristero’s Empire. Героиню повсюду преследует жуткий символ - беззвучный почтовый рожок. Она находит его на стене в туалете, выясняет, что это эмблема общества АА (у Пинчона - Анонимные Амурчики), но также и элемент вывески с китайскими иероглифами. Конечно, всё это - неслучайно, всё это - лишь части грандиозной теории заговора Тристеро.

Сфинкс бросился со скалы, когда Эдип разгадал его загадку. Пинчон ехидно намекает, что в этой истории в роли сфинкса окажется читатель, утомлённо спрашивающий Эдипу, что же такое Тристеро, и в чём суть заговора. Она и сама не знает. Её сумасшедшее путешествие - это одновременно пародия на нездоровую любовь социума к конспирологии, и метафора формирования читателя. Поверхностная, пресная Эдипа эволюционирует в критически мыслящую женщину с пытливым умом, которая без труда находит спрятанные от глаз обывателя смыслы. Из никогда не читавшей домохозяйки она превращается в исследовательницу, которой удастся добыть редкий экземпляр пьесы «Трагедия курьера» прямиком из хранилища Ватикана, чтобы только сопоставить несколько фраз. Но венец развития Эдипы - её предположение, что те же детали можно было связать десятком иных способов. Или, что это злая шутка её бывшего любовника, который хотел бы втянуть её в изнуряющее расследование. Или, подытоживает Пинчон, что интерпретации бесконечны.

Всё ещё жизнеспособна версия о параноидальной шизофрении героини: в самом начале истории Эдипа отказывается принимать таблетки, прописанные её психиатром. Затем она начинает повсюду видеть символ Тристеро, каждый раз выстраивая причудливые логические цепочки. Это состояние сменяется гипербулией: Эдипа одержима расследованием, и чем более углубляется в него, тем серьёзнее полагает, что Тристеро - могущественная корпорация, пустившая корни повсюду. В некоторых эпизодах сон и реальность становятся неразличимы, потому что идея о заговоре уже несоразмерно большая в масштабах личности одного человека.

На самом деле «Лоту 49» не нужно никаких интерпретаций, он самодостаточен в своём хаосе. Пинчон, как оказалось, обожает энтропию и подаёт её al dente. Беспорядок будет только нарастать, как и градус абсурда. Так что можно просто шатко-валко двигаться по тексту, испытывать головокружение, веселиться. Душнилам, впрочем, тут тоже рады. Есть многостраничные статьи, анализирующие одно только название. Есть целые исследования, которые настолько разбирают текст на молекулы, что «вы заметили, что Пинчон пишет “the greenish dead eye of the TV tube”? Не green, именно greenish, этим автор высмеивает опыт взаимоотношения человека и медиа, неприродность происходящего, мы все наполовину актеры в спектакле жизни!». Игр со словами здесь действительно много, львиная доля причём теряется при переводе. Но это нужно вам, только если изволите разбираться с green и greenish и конспектировать в блокнотик.

Сам же Пинчон подаёт эту работу, как абсолютно коммерческую, вроде как «более доступную» для широкой аудитории. Не сырой кипяток, как “V.”, а так - писанина для разминки. Не знаю, как должен в связи с этим почувствовать себя читатель: наверное, как студент, которому предложили книгу не в оригинале, а в адаптации. Со сносками. И с крупным шрифтом. Но на обложке был безмолвный почтовый рожок, и, кажется, он же выгравирован над входом в местную библиотеку….

Внеплановый больничный вынудил мой мир встать на паузу. Паузу, коль уж с ней придётся мириться, посвятила аудиокниге Ронсона, которого я вообще - то горячо люблю за «Итак, вас публично опозорили».

Есть у него и ещё один нон-фикшн труд, переведенный на русский язык, и это работа о психопатах, о том, что такое психопатия, и помогает ли это прижиться в условной «правящей верхушке» (в странной логической цепочке Ронсона успешным политикам или главам компаний должно как раз недоставать эмпатии и умения считывать чужие эмоции, чтобы идти к успеху «по головам»).

То ли моему воспаленному сознанию трудно отследить, как дело двигалось, то ли повествование в этот раз крайне сбивчивое, но в четвёртой главе Ронсон стоит в исторически значимом для организации саентологии доме и слушает, как целая стая саентологов внушает ему, что

1. С Робом Хаббардом всё было в порядке, великий человек, филантроп, айронмен, борец за всё хорошее против всего плохого (my child is completely fine!!!)

2. ГКПЧ саентологии - важная и нужная организация, психиатры - всемирное зло, скоро люди начнут отращивать себе новые зубы взамен выпавших и лечиться силой рода, так что и антидепрессанты не нужны будут.

И вот что я думаю.

Всё-таки не столь глупый закон, который требует указывать, про какую организацию пишешь. Даже если ты гонзо-журналист и «как чувствуешь, так и документируешь».

Саентологи - это секта, друзья. Если вам так будет удобнее, культ с долгой и довольно мрачной историей.

Они не просто радостно распространяют учение Хаббарда, который был так продуктивен в своих трудах, что попал в книгу рекордов Гиннеса. За количество, а не качество, естественно.

И вот этой важной пометки критически не хватает. Не важно, какой трамвай в кустах автор припрятал дальше, он может быть убежден саентологами в их картине мира или раскритиковать их. Но прежде чем вываливать на читателя почти четыре главы конспирологических теорий, следует сделать всего одну маленькую пометку.

Да, вы видели много звёзд Голливуда среди саентологов. И они с радостной улыбкой на лице говорили, что это почти то же самое, что христианство, только ещё и чуть-чуть про науку. Да, скорее всего вам будет затруднительно найти полный объем информации о саентологах за пару минут в гугле, поэтому знайте, друзья, - это секта.

Секта, а не ребята с «другим взглядом на жизнь».

Большая разница, особенно для нон-фикшн книги. Особенно про психопатов.

Пойду слушать выводы Ронсона из всей этой кутерьмы. Может, заодно отращу себе пару зубов, чтобы не париться об имплантации.

Жизнь не готовила меня к тому контенту, который происходит в мире гелей для душа. Рандомный вишнёвый из лавки…

Хочу больше материалов от автора данного текста.

Нет хоррора, который занимал бы в моём сердце такое же место, что и «Оцепеневшие от страха» Демиана Рунья. Попросите меня посетовать что-то экстремально страшное, и я назову этот фильм, не задумываясь ни на секунду.

В 2023 режиссёр представляет новое детище - «Одержимые злом». За пресным названием скрывается абсолютный must have от мира историй про зло и демонов.

Фантазии про священников, перевёрнутые кресты, горящие Библии и зубастых монашек лучше оставить при входе, вместе с пальто. В «Одержимых» не будет почти ничего из шаблонов жанра - и даже демона НЕ следует называть по имени (Рунья подчёркивает своё противостояние канону буквально каждой деталью).

Братья-фермеры находят в лесу изуродованные человеческие останки и приходят к выводу, что кто-то расправился с «чистильщиком». В этой вселенной чистильщиков вызывают к так называемым «гнилым» - одержимым людям, тело которых захватило зло. Убить гнилого самому, а тем более из ружья - лёгкий способ отправиться к праотцам, потому что демон дожидается именно этого. Однако вызвать специалиста на замену не удаётся, и братья вместе с соседом решают избавиться от гнилого своими силами. Это запускает цепочку кошмарных событий, и зритель вместе с персонажами с каждой минутой проваливается во всё более глубокие слои ада.

Не знаю, сколько Рунья вложил в гримёров, но он не поскупился. Его одержимый прекрасен крупным планом и в первые же пятнадцать минут фильма задаёт настроение, которое продержится до финала, - очень реалистично пускает гнойные слюни, хлюпает, разговаривает, несмотря на раздувшееся, разлагающееся тело. Тонкий намёк зрителю: это только вступление, дальше - больше. Нет, вы не видели такой одержимости прежде. На этой территории не сработают идиотские правила про святую воду, серебро и молитвы.

Когда попадаешь в новую вселенную, и большинство переменных тебе неизвестны, а речь идёт о выживании, то напряжение создаётся почти автоматически: законы этого мира узнаёшь мимоходом, из диалогов и случайно брошенных фраз. Не стоит дотрагиваться до одержимого. Нельзя называть имя зла. Если оно появилось в твоём поселении - уезжай, оставив все вещи. Одежду, в которой встретил одержимого, - сожги. Не используй электричество. Даже не прикасайся к огнестрельному оружию - один выстрел, и зло вырвется на свободу.

«Одержимые злом» - это кино, которое удивляет почти каждой сценой, дезориентирует зрителя, разрушает самые смелые надежды и предположения о том, что будет дальше. После финала оставляет в таком же замешательстве и даже немного в отчаянии, в ворохе мыслей и страхов. Хоррор-искусство в своём первородном виде - кусок сырого мяса, отрастивший зубы, шёпот в ночи, пульсирующий навязчивый образ, повторяющийся кошмар. Словом, вещь неоднозначная, но мощная. Вам запомнится.

Поль Резон, как говорят, классический персонаж Уэльбека. Страдающий мужчина средних лет, у которого всё физическое описывается словом “смутно”, а всё эмоциональное - “малоприятно”. Даже мелкокалиберному чужому счастью Поль может только завидовать (чем он не пренебрегает и занимается от первой главы до последней). Автор про своего персонажа только вздыхает: “жизнь не отличалась интенсивностью”. Головокружительного карьерного успеха не случилось, так - чиновник среднего пошиба, которого не узнают на улице. С женой наш герой аккуратно соседствует, смирившись с существованием в разных спальнях. Даже на территории снов Поль несчастлив, и с местным сценаристом находится в глубокой ссоре: воображаемая русская любовница упорно отказывается появляться.

Впрочем, чем дальше в семейное древо, тем больше сгущаются краски. Брат Поля, Арильен, женился на алчной гадине, и брак их не просто ад, а многоуровневое адище с котлами кипящей смолы. Раньше Арильена унижали старшие мальчики, а теперь он делегировал эту обязанность супруге, чтобы с чистой совестью фантазировать о её убийстве. Сестра Поля в сорок с лишним лет открывает для себя классовую борьбу и с энтузиазмом в неё включается. Жена Поля свой возрастной кризис проживает ещё комичнее - кидается в объятия новой религии про богиню плодородия и мужскую энергию.

Если данной концентрации “людей злой породы” вам недостаточно, чтобы открыть окно на проветривание, то Уэльбек на всякий случай дополнительно надушнит, проанализировав случайный оральный секс в туалете через призму Сартра. (Это когда заигрывать с Палаником уже не по статусу, не серьёзно, но всё-таки хочется).

На краешке сцены ещё припрятаны кибер-террористы, которые вступают в войну с правительством Франции, публикуют дипфейки про казнь министра экономики и уничтожают банк спермы. Но про политику Уэльбек рассуждает бегло, в рамках пятнадцатиминутной беседы за чашечкой американо, в эпицентре внимания всё же деконструкция семьи (и ещё злые-злые бабы, от которых даже добрые-добрые не спасут).

И тут, нужно признать, в кустах припрятан трамвай. Заданная меланхоличная нота, которая будет звенеть, пока читателя не затошнит, внезапно прерывается. Преодолев две трети истории, поднарастив броню из скепсиса, ты внезапно сталкиваешься с чёрной дырой несчастья. Трагедии и катаклизмы автор начинает развешивать по сюжету, как новогодние шары на ёлку (и для лёгкого флёра абсурда под очень громкую, радостную музыку). Как бы пошло это ни звучало, «Уничтожить» - роман про уничтожение читателя, переработку его на крупицы страхов и тревог. Каждую свою сюжетную линию Уэльбек доводит не до катарсиса, а до гиперболированного кошмара. Можете представить наихудший исход? Ну вот. Будет даже хуже.

В психотерапии есть хороший вопрос: “на какой ноте мы завершаем?”. Про “Уничтожить” хочется без лишних раздумий сказать: с чувством сиротства. Сколько бы тебе ни было лет, каким прогрессивным гражданином ты бы себя ни считал, роман внезапно оставляет тебя растерянным, разочарованным, рассеянно пересчитывающим годы (вероятно, напрасно прожитые). Экономический кризис? Взорванный китайский контейнеровоз? Заговор сатанистов? Есть кое-что похуже, вздыхает Уэльбек. Остановись. Осмотрись. Будь бдителен. Что-то случилось эдакое - с миром, со всеми нами. Это у выборной гонки есть сценарий, а у тебя - нет. Его никто не пишет, и это, пожалуй, самое страшное.

В своих “паллиативных сценах” автор находит интересное определение: не больница, а “жизненное пространство”. Да и реальность, сколь технологичной она бы ни становилась, тоже понемногу превращается в “жизненное пространство”. Забавно, что сначала Уэльбек своего героя от бремени “лечит” книгами (“чтобы это выдержать, нужны книги - вот только какие?”), но в финале прибегает к анестезии жизнью. Получается тавтологическая, абсурдно-простая формула: чтобы стало легче жить, нужно попробовать немного пожить. Скорее всего, полегчает.

Отвечала на вроде бы тривиальный вопрос - 6 books to get to know you. Пока пребывала в ментальном нокауте, раздумывая, как вообще можно выбрать 6 книг, когда перед глазами стоит целая любимая библиотека, ответ пришёл сам собой.

Самым неожиданным откровением была, конечно, «Ярость» Рушди. В своё время для меня это был такой громоздкий, утомительный, шумный роман, похожий на индийского слона, который топчет фарфоровые чашки в посудной лавке. И тем не менее. О нём я подумала почти в первую очередь.

Самой очевидной позицией была, конечно, Токарчук с «Бегунами». Это символ моего первого нравственного кризиса в жизни.

«Поправки» Франзена в эту подборку пробрались бесхитростно: единственный семейный роман, который ввёл меня в безутешные слёзы. И, наверное, символ нынешней эпохи.

«Дом листьев» - мой единственный мистический опыт взаимодействия с литературой, когда была разрушена четвёртая стена. Ещё это мой hurt without comfort. Моя пустая белая комната по Юнгу.

«Остров проклятых» здесь как символ взросления. Дагермана я поняла, полюбила и восхитилась его чувством мира много позднее, чем впервые прочитала.

И «Дамиан», роман-камертон, символ времени и трагедии для меня сейчас. По напутствию, продолжаю высматривать Каинову печать и звать сквозь время и пространство. Забавно, но Гессе - единственный автор (возможно, на всём белом свете), который определяет любовь так же, как её себе представляю я.

В ответах на этот вопрос можно зависнуть на бесконечность. Провела мини антропологическое исследование. Топ-10 фактов:

1. Невероятное количество людей считает, что о них смогла бы многое рассказать книга «Гарри Поттер и философский камень».

2. На втором месте с небольшим отрывом «Властелин колец».

3. Вы могли бы предположить, что на третьем месте - Стивен Кинг. И это удивительно, но вы бы ошиблись. Нет, Кинга инстинктивно килограммами скупают и нахваливают, но не читают (и, видимо, не любят) с той же интенсивностью.

4. У каждого второго уважающего себя русскоязычного аккаунта в этой подборке должен быть В.О.Пелевин. Чем менее известное произведение, тем лучше. Никаких вам KGBT+.

5. В англоязычных аккаунтах удивительно часто встречаются Пушкин и Лев Толстой. Второму я не была удивлена. Первому - очень. У нас как-то со школы Пушкина принято недооценить и потом предать забвению. Сожалеть десятилетиями позже.

6. Эрих Мария Ремарк в таких подборках не к добру. Симптоматично. Что-то у него с аурой не то.

7. «Улисс» Джойса - тоже. Это как две обратные стороны медали. Видите в подборке Ремарка - это будет топ шесть самых известных книг а-ля списки «100 гениальных произведений, которые вы должны успеть прочитать» (туда ещё «Мятная сказка» всё время «случайно» попадала). Видите в подборке «Улисса» - там всё претензионное, пассивно-агрессивное.

8. Ханья Янагихара и Салли Руни закономерно находятся в одной связке!

9. Может вокруг «Тайной истории» и сформировалась новая эстетика, но народ обожает «Щегла». Не могу не поддержать.

10. С ума сойти, сколько ещё людей в детстве читали «Котов - воителей»!!!