Ее просьба была осторожной, мягкой, не навязчивой. Тристан сморгнул слезы, чтобы прогнать пелену с глаз и со смесью страха и волнения посмотрел на клавиши. Он не играл много лет. Не мог и не хотел, потому что его душа больше не пела. Там было удушающе пусто и тихо. Но сейчас, чувствуя волны тепла, исходящие от Адалины, вдыхая пряный аромат корицы и яблок, он услышал едва уловимые трели в недрах погибающего сердца. Словно оно пробуждалось от глубокого и долгого сна. Словно еще способно было чувствовать. Жить и творить. Он опустил пальцы на прохладные клавиши и, глубоко вздохнув, заиграл композицию с самого начала. Музыка была нестройной, он спотыкался на нотах и злился из-за этого, но худые белые пальцы Адалины опустились рядом, и они заиграли в четыре руки.
С каждым аккордом его игра становилась увереннее, а во мраке тлеющей души все ярче загорался крошечный огонек. Его сердце билось гулко и в такт мелодии, и онастановилась громче под его пальцами, которые не забыли, все также говорили на языке музыки и облегчали груз пережитых им испытаний.
Когда они доиграли до той партии, нот к которой Адалина не знала, Тристан продолжил самостоятельно, и больше не делал ошибок. Он играл уверенно и легко и улыбался сквозь слезы. Это было сродни возвращению домой через долгие годы скитаний. И его путеводной звездой стала Адалина.
…..
— Останься со мной, — попросил он, когда они добрались до его покоев, и он уложил ее в постель и лег рядом.
— В твоей комнате? — спросила она. Почти также как тогда, в каюте на корабле.
— Со мной. — также, как и в тот раз, ответил он…