Автор канала "Здесь были драконы" ответил на мой предыдущий пост. Что ж, буду готовить ответ на этот ответ

Некоторые аргументы и позиции – это внезапные бумеранги, которые перестают работать предполагаемым образом, когда применяются по отношению к самим себе. И когда кто-то вбрасывает бумеранг в дискуссию, то поначалу кажется, что он её куда-то продвигает, но концовка всегда одна – после завораживающего полета вы оказываетесь в той же точке, с которой и начали.

Классические примеры здесь – это различные высказывания об истине. Если кто-то говорит, что истины не существует, то он либо всё-таки предоставляет нам экземпляр истинного высказывания, либо нам лишь кажется, что собеседник что-то сообщает, тогда как он просто издал такой специфический набор звуков, не имеющий истинностного значения. Если кто-то говорит о том, что истина недостижима, то он либо всё-таки достиг хотя бы одной истины, либо не достиг и тогда неясно, почему он ожидает, что хотя бы кто-то прислушается к его словам.

Обращаясь к более современному примеру, Дэвид Блур определяет знание как любое мнение, которое принимается в качестве знания. Применив это «определение» к нему самому, вы внезапно поймёте, что Блур не определил знание, а только по-братски поделился тем, что он и его коллеги считают знанием.

Как можно заметить, бумеранги по-разному бьют по разным позициям. В случае с истиной позиция не сочетается с попыткой её высказать, что приводит к противоречиям и парадоксам. Зачастую на этом основании говорят, что позиция опровергает саму себя. В случае с Блуром тоже можно дойти до парадоксальных следствий (его дефиниция подразумевает корректность определений знания, которые делают некорректным определение Блура), но тут ситуация проще, поскольку такое определение знания делает сам термин «знание» излишним; в конце концов, речь лишь о мнениях.

К чему всё это? На мой взгляд, один из способов оценить корректность позиции – это проверить, не ударяет ли принятие или высказывание позиции по ней же. И мне видится, что это тот момент, который не замечает Максим Воробьев, когда комментирует мой тезис о газлайтинге в обсуждении картезианского скептицизма.

Что нам говорит условный картезианский скептик? «Нельзя понять, находимся ли мы в матрице или в реальном мире». Нам задаются две опции – мы либо в реальности, либо в матрице. Допустим, что мы в реальности. В таком случае высказывание скептика – это высказывание о том, что у познания могут быть ограничения, связанные с несовершенством нашей когнитивной архитектуры (и Воробьев упоминает об этой методологической роли картезианского скептицизма). Неплохо, но… Разве нельзя высказать это же, но без матрицы и злых демонов?

Теперь же допустим, что мы в матрице, которая устроена таким образом, что субъект ничего не может узнать о ней. В таком случае высказывание скептика не имеет смысла. С чего он берёт, что можно, а что нельзя понять в этой матрице, если она устроена таким образом, что субъект не может узнать, позволяет ли она ему отличать матрицу от реальности или нет? Более того, а кому он в матрице собирается сообщать о том, что нельзя понять, находится ли он в ней или нет? Видимо, самой матрице.

Что получается в итоге? Если скептик находится в матрице, то его рассуждения не просто бессмысленны, но и наивны. Он полагает, что может делать содержательные утверждения о системе, о которой он по условию ничего не может знать, находясь в ней. Если скептик находится в реальном мире, то его рассуждения осмыслены, но неоправданно экстравагантны. И на это фоне, если наивный реалист находится в реальном мире, то его рассуждения просто осмыслены. Если он же оказывается в матрице, то результат оказывается таким же, как и у скептика.

Более того, высказывание скептика подразумевает нахождение в стартовой точке, где не имеет значения ни наша базовая убежденность, находимся ли мы в реальном мире или нет, ни история поведения, показывающая исходя из какой гипотезы мы действуем. Отсюда и проистекает картезианский газлайтинг, состоящий в принятии фоновой посылки о том, что опыт людей точно не имеет значения перед разыгравшимся воображением человека, интересующегося глобальными скептическими сценариями.

https://youtu.be/JuQUHjYRomg?si=gTo4KnAcfAvPuBAl А пока я готовлю ответ на рассуждение Алексея о скептицизме, вы можете посмотреть видео о паранепротиворечивости

Всем привет. две новости - приятная и не очень. Приятная - ответ Алексею будет, как я и обещал. Неприятная - он будет чуть позже, чем я думал, ближе к выходным. ибо ДИССЕРТАЦИЯ НАСТИГАЕТ. Могу, кстати, рассказать о чем она😏

Коллеги всегда помогают друг другу в интеллектуальной прокрастинации

Недавно Алексей Кардаш (https://t.iss.one/here_was_dragons) написал пост о картезианском скептицизме. В нем есть несколько интересных моментов, о которых я хотел бы поговорить.

Прежде всего, стоит прояснить – я не скептик. Правда, здесь нужно прояснить, что я имею в виду под скептицизмом. Скептицизм можно понимать как установку и как утверждение. Скептицизм как установка – это исследование, ставящее цель постижение истины (собственно, скепсис) или воздержание от суждений по какому-то вопросу – эпохе (Секст Эмпирик считал, что одно приводит ко второму, но этот момент я сейчас вынесу за скобки). Скептицизм как утверждение касается знания и/или познания, различаясь в зависимости от того, насколько сильный тезис мы выдвигаем и как его обосновываем. Говоря о скептических тезисах, можно различать догматический и не-догматический скептицизм. Догматический скептицизм утверждает в качестве безошибочного, неопровержимого и не подлежащего пересмотру тезиса какое-то негативное высказывание о знании – что оно невозможно или проблематично. Не-догматический скептик может утверждать то же самое, но не приписывать своему утверждению безошибочность, неопровержимость и невозможность пересмотра.

В двух из трех приведенных выше смыслов я не являюсь скептиком. Я не принимаю тезис о невозможности или проблематичности знания. Впрочем, я не принимаю и его отрицания – иными словами, по поводу истинности скептицизма как тезиса я воздерживаюсь от суждения.

Поскольку я не являюсь скептиком в описанном смысле, я не буду опровергать тот анти-скептический аргумент, который, как кажется, приводит Алексей в своем посте. Помимо того, что я не ставлю задачу каким-то образом защитить вывод скептического аргумента, я не считаю это целесообразным, поскольку сам этот аргумент против скептицизма, если он действительно присутствует в топик стартере, не является достаточно развернутым
С чем я буду спорить, так это с тем пониманием скептической позиции, которое предлагает Алексей.

Так, он пишет:

«Что нам говорит условный картезианский скептик? «Нельзя понять, находимся ли мы в матрице или в реальном мире». Нам задаются две опции – мы либо в реальности, либо в матрице. Допустим, что мы в реальности. В таком случае высказывание скептика – это высказывание о том, что у познания могут быть ограничения, связанные с несовершенством нашей когнитивной архитектуры (и Воробьев упоминает об этой методологической роли картезианского скептицизма). Неплохо, но… Разве нельзя высказать это же, но без матрицы и злых демонов?»
«Что нам говорит условный картезианский скептик? «Нельзя понять, находимся ли мы в матрице или в реальном мире»». Разговор об «условном картезианском скептике» может обеспечить легкую победу над этим оппонентом, но все же философская аргументация предполагает борьбу с позициями, которые не сводятся к некой удобной для победы условности. Во-первых, не про всякого скептика можно сказать, что он что-то утверждает, а если и утверждает – это не всегда постулируется скептиком как догма в том смысле, в котором об этом говорит Секст Эмпирик. Скептик (такого рода – то есть тот, кто выражает некоторое убеждение) постулирует невозможность понять, находимся ли мы в матрице или в реальном мире только в том случае, если скептик утверждает невозможность знания. Помимо этого, скептик может утверждать равносильность тезиса и его отрицания по этому поводу или вообще воздерживаться от суждения. Но – и это второй момент – даже в том случае, если картезианский скептик действительно утверждает невозможность знания, тезис «Нельзя понять, находимся ли мы в матрице или в реальном мире» не является заключением скептического аргумента – это лишь промежуточный вывод, заключительный вывод – это тезис о наличии или возможности знания, и для перехода к нему нужна дополнительная посылка – «если нельзя понять, находимся мы в матрице или в реальном мире, то мы не знаем/не можем знать, что P» (я, очевидно, опираюсь на формулировку Алексея в первой половине этой посылки).

«Неплохо, но… Разве нельзя высказать это же, но без матрицы и злых демонов?» It depends. Может быть, использовать именно эти сценарии не обязательно. Впрочем, как раз это, на мой взгляд, трудно утверждать наверняка. Картезианские сценарии, если понимать их «щедрым» образом, позволяют выявлять проблематичность тех условий знания, которые – в зависимости от того, какой фрейм мы используем – необходимы для него, но не конститутивны относительно него, или в отношении субъекта познания являются внешними, а не внутренними. Так, картезианская гипотеза обмана указывает на не вполне очевидную зависимость знания от влияния извне, которое от перспективы первого лица не всегда очевидно или просто незаметно. Впрочем, того, для кого матрица и злые демоны слишком экстравагантны, можно понять. Теоретически, сформулировать картезианскую гипотезу можно и без таких экстравагантных элементов. Симуляцию реальности можно заменить на реальность, опосредованную информационными технологиями, злых демонов – на вполне выявляемых (в теории) человеческих манипуляторов. Конечно, аргументы, которые строятся на таких гипотезах, менее масштабны и радикальны, но суть картезианского скептицизма – проблематичность знания из-за ненадежности факторов, от которых знание зависит - они сохраняют.

Пойдем дальше

«Теперь же допустим, что мы в матрице, которая устроена таким образом, что субъект ничего не может узнать о ней. В таком случае высказывание скептика не имеет смысла. С чего он берёт, что можно, а что нельзя понять в этой матрице, если она устроена таким образом, что субъект не может узнать, позволяет ли она ему отличать матрицу от реальности или нет? Более того, а кому он в матрице собирается сообщать о том, что нельзя понять, находится ли он в ней или нет? Видимо, самой матрице.»

Я дам Алексею фору и соглашусь (пока) с тем, что в матрице, о которой субъект ничего не может узнать, высказывание скептика не имеет смысла (по-видимому, имеется в виду высказывание «мы находимся в матрице»). Во-первых – что значит «ничего не может узнать о ней»? Имеется в виду «ничего не может узнать о содержании матрицы, которое дано ему феноменально»? Или речь идет о принципах, на которых построена эта симуляция? Или о том, находится ли скептик в матрице? И что здесь имеется в виду под «знанием» - обоснованное истинное убеждение или то же самое, но с каким-то четвертым условием? Во-вторых – почему мы должны предполагать, что мы находимся в матрице, которая устроена таким образом, что «мы ничего не можем узнать о ней»? Кажется, что это не единственная эпистемически или метафизически возможная опция. Мы вполне можем предположить, что мы в матрице, которая устроена таким образом, что субъект может узнать о ней что-то – особенно учитывая многообразие способов понимания знания в этом контексте. Можно возразить, что в таком случае скептический аргумент не будет работать, но на это можно возразить тем, что картезианский скептик не обязательно постулирует невозможность знания (акцент и на «возможности» и на «постулирует»); кроме того, на основании такой гипотезы все еще возможно существенно «обрезать» область возможного знания в сравнении с тем, что мы себе склонны приписывать. Можно возразить, что само пребывание в матрице гарантирует, что мы ничего не можем узнать о ней, но на это можно возразить, что мы хотя бы обладаем в матрице знанием-знакомством. Это же возражение можно попытаться усилить, постулируя, что для познающего субъекта допускающая какое-то знание на некотором уровне рассмотрения (достаточно абстрактном/высокого порядка) матрица, о которой можно что-то знать (в каком-то из указанных смыслов), не отличается от матрицы, о которой нельзя знать ничего. Это возражение ad hoc, вводящее параметры, которых не было в изначальном рассмотрении. Кроме того, познавательная неотличимость на высоком уровне вряд ли гарантирует ту бессмысленность, к которой пытается аппелировать Алексей.

Если эта бессмысленность не гарантирована, то и вывод, который он делает, оказывается под вопросом. Возможно, скептик действительно «полагает, что может делать содержательные утверждения о системе, о которой он по условию ничего не может знать, находясь в ней.», вот только это условие вводит не сам скептик, а Алексей, реконструирующий позицию своего оппонента, но не слишком, на мой взгляд, убедительно обосновывающий безальтернативность такого условия.

Впрочем, эти рассуждения сами по себе и интересны, и рациональны (хотя и не вполне проработаны, учитывая их цель – разгром позиции скептика). Дальнейший фрагмент, честно говоря, вводит меня в ступор. Алексей пишет:
«Более того, высказывание скептика подразумевает нахождение в стартовой точке, где не имеет значения ни наша базовая убежденность, находимся ли мы в реальном мире или нет, ни история поведения, показывающая исходя из какой гипотезы мы действуем. Отсюда и проистекает картезианский газлайтинг, состоящий в принятии фоновой посылки о том, что опыт людей точно не имеет значения перед разыгравшимся воображением человека, интересующегося глобальными скептическими сценариями.»

Проблема в том, что для картезианского скептика имеет значение и наша базовая убежденность в отношении того, находимся ли мы в реальном мире, и история поведения, показывающая, исходя из какой гипотезы мы действуем. Картезианский скептицизм, понимаемый в широком смысле как тезис, возможен как категорическое высказывание или как парадокс. Картезианский скептик, категорически утверждающий что-то о знании, отвергает истинность этих убеждений, что автоматически предполагает, что они для него значимы. Картезианский скептик, формулирующий свой скептицизм как парадокс, не может сформулировать его без включения убеждений о том, находимся мы в реальном мире или нет. Возможно, под «не имеет значения» в отношении того и/или другого Алексей имеет в виду «отказывается принять как самоочевидное» привычные убеждения или те же убеждения, служащие экспланансом нашего поведения или «ставит их под сомнение», но это не то, что обычно имеется в виду под «газлайтингом». Позиция скептика картезианского типа, если очень сильно упрощать, состоит в том, что знание, если смотреть на него ultima facie, может быть проблематичным или вовсе невозможным, хотя prima facie оно беспроблемно. Картезианский скептик не подвергает сомнению опыт субъекта в некотором достаточно базовом смысле, включая убеждения субъекта о внешнем мире, его сомнение касается других факторов, которые, как и этот опыт, мы склонны считать релевантными.

К слову: сегодня мне приснился сон во сне

Завтра, возможно, будет новый пост. О метафизике Декарта

Простите, планы постоянно перестраиваются, не всегда спрашивая разрешения. Пост будет завтра в первой половине дня🙏💯❤️

Декарт, как известно, утверждал, что существуют две субстанции – «вещь мыслящая» и «вещь протяженная». Первая обладает ментальными свойствами, вторая – материальными.

Как стоит трактовать это разделение? Обычно оно понимается таким образом, что в мире существует два типа объектов – одни являются материальными, а другие – мыслящими. Иначе говоря, это разделение типологическое. Но что если трактовать его иначе? Тезис о существовании мыслящей и протяженной субстанции можно понимать и так, что существуют буквально только две субстанции – протяженная – составляющая тем самым материальный мир – и мыслящая. В такой интерпретации все материальные объекты составляют один материальный объект, а все мыслящие – одно сознание

Принятие токен-трактовки в отношении материальных объектов зависит от нашего взгляда на мереологию. В том тезисе, что все материальные объекты составляют один, нет prima facie ничего абсурдного. То же самое трудно сказать с той же уверенностью о единстве мыслящих субстанций. Для того, чтобы утверждать, что такая субстанция единственна, необходимо отрицать приватность ментального, при этом как-то объясняя, почему нам кажется, что ментальное приватно – или почему единая ментальная субстанция каким-то образом приватна для своих носителей

В общем, Декарт вряд ли сам был сторонником идеи "субстанции как единого объекта" : "Из того, что уже было сказано, мы можем сделать вывод, что все тела во Вселенной состоят из одной и той же материи, которая делима до бесконечности и фактически разделена на большое количество частей, движущихся в разных направлениях и совершающих своего рода круговое движение. Более того, во Вселенной всегда сохраняется одинаковое количество движения. (AT VIIIA 100: CSM I 256)". Но идея рассматривать утверждения о субстанциях как утверждения об их типах И токенах все равно интересная

Вы когда-нибудь сталкивались с тем, что в ходе дискуссии собеседник говорил вам что-то вроде «ваши аргументы доказывают, что с вами невозможно разговаривать» или «понятно, что независимо от того, что я вам покажу, мне не удастся вас переубедить», или «что бы я вам не предоставил, вы продолжите разводить свою софистику». Обычно такие реплики ведут к остановке дискуссии тем, кто их использует.

Доводы такого рода можно назвать тактикой, которую я называю «аппеляцией к иррациональности». Использующий ее пытается снять с себя бремя доказательства или перенаправить внимание на вас, утверждая, что в силу каких-то особенностей или обстоятельств вы не способны вести дискуссию (во всяком случае, в тот момент, в который эта стратегия используется).

Можно подумать, что аппеляция к иррациональности – просто очередная разновидность ad hominem. То есть: это любопытная неформальная логическая ошибка, но сама по себе особого интереса не представляющая, поскольку не образует никакой самостоятельный род или кластер; можно выделить ей раздел в описании ad hominem, но не более того. Не возьмусь утверждать, так это или нет. С одной стороны, такая стратегия действительно выглядит как типичный ad hominem – она подменяет рассмотрение доводов рассмотрением оппонента, его обстоятельств или способностей. С другой стороны, ad hominem – это частный случай ошибок релевантности. Я не уверен, можно ли утверждать наверняка, что смешение внимания на самого утверждающего здесь стоит считать проявлением нерелевантности. Рациональность человека имеет прямое отношение к тому, имеет ли смысл сама дискуссия. Мы действительно не обсуждаем доводы, но рациональность имеет прямое отношение к способности их производить.

Мне кажется, что мы смотрим не туда. Проблема такого рода доводов в первую очередь не в том, что они являются разновидностью ad hominem (хотя они вполне могут быть ею), а в том, что они перформативно противоречивы. Высказывая этот довод, вы выражаете убеждение, что оппонент не способен вести дискуссию в силу каких-то присущих ему когнитивных дефектов. С другой, используя его, вы обращаетесь к своему оппоненту, либо призывая его прекратить дискуссию, либо объясняя, почему не хотите больше ее вести – и то, и другое, предполагает, что вы исходите из того допущения, что оппонент рационален. Это допущение прямо противоречит тому, что вы пытаетесь высказать в этом доводе. Впрочем, противоречие можно снять, сказав, что речь идет о разных уровнях или типов рациональности. Выглядит такой ход не очень убедительно: оппонент признается достаточно рациональным, чтобы понять, что вы считаете его иррациональным и согласиться с этим, но при этом недостаточно рациональным, чтобы понимать любые ваши доводы – даже те, к которым вы еще не прибегали

Отвечу на этот пост в скором времени

Два месяца я ничего не писал в канал, что по меркам интернета примерно равно вечности. Но это не значит, что я не писал совсем ничего. В настоящее время я заканчиваю книгу о симуляции под рабочим названием «Скептицизм и симуляция» или «Эмпиризм и симуляция» или «Натурализм и симуляция». Вряд ли одно из этих названий будет в конечном счете помещено на обложку, но они отражают основные темы книги: скептицизм и эмпирическое, научное знание.

В истории философии существует множество разных типов скептицизма. Один из самых известных — это сонный скептицизм Декарта. А что, если все, что сейчас воспринимаю — это сон? Действительно, «а что, если…»? К каким философским выводам, значимым для нашего обычного состояния, в котором мы не верим, что, живем во сне, это приведет? Именно вопросы подобного типа представляют наибольший интерес для философов. Вряд ли мы преуспеем в доказательствах того, что живем во сне или симуляции. Наша повседневная жизнь основана на убеждении, что это не так. Но нам интересно узнать, какое значение для философских теорий могут иметь эти скептические гипотезы. Сонный скептицизм уже доказал свою пользу для теории познания: в истории философии были сделаны многочисленные шаги, направленные на его преодоление, которые оказались очень важны для построения разных версий современных эпистемологий. Примерно того же самого можно ожидать и в случае с симуляцией: рассмотрение самой гипотезы может оказаться полезным с философской точки зрения.

Чем гипотеза симуляции так уж сильно отличается от сонного скептицизма? И в том, и в другом случае мы сомневаемся в том, что в восприятии нам дан реальный мир, но дьявол, как всегда, кроется в деталях. Многие мои рассуждения базируются на следующем тезисе: мы знаем, что, возможно, мы живем в симуляции. Гипотеза симуляции — это не просто утверждение, что, возможно, мы не воспринимаем вещи такими, какие они есть. Она основывается на существенных научных и технических достижениях, над которыми множество ученых трудилось на протяжении десятков лет. Для того, чтобы утверждать, что мы знаем, что, возможно, живем в симуляции, нам нужно допустить все эти результаты познания, предполагающие реальную коммуникацию между субъектами познания вместе с реальной историей существования этих субъектов. Насчет сна утверждать это нельзя: нельзя знать того, что, возможно, весь мир — это сон. Ударение здесь нужно поставить именно на слово «знать»: сон устроен так, что он подрывает возможность познания. А в случае с симуляцией это не обязательно: в симуляции остается пространство для коллективного научного познания, симуляция может быть законосообразной, а еще симуляция технически реализуема с точки зрения всего, что мы знаем. Все это является условием возможности формулировки гипотезы симуляции, то есть утверждения, что мы знаем о возможности, что мы живем в симуляции.

Таким образом, гипотеза симуляции оказывается довольно ограниченной по масштабу скептицизма, к которому она ведет: мы можем сохранить практически все наше научное знание. Но за счет ослабления гипотезы в данном отношении она усиливается в другом аспекте: она очень эффективно подрывает тезис о том, что те вещи, которые мы воспринимаем, и те вещи, которые исследуют ученые, являются реальными. Эта эффективность состоит не в том, что, сформулировав гипотезу, мы тут же должны в нее поверить. Но при сохранении нашего научного знания она не может быть опровергнута. Таким образом, гипотеза симуляции несет в себе угрозу для натурализма — научно-ориентированного взгляда на мир, утверждающего, что он устроен в основных чертах так, как его описывают наши лучшие научные теории. Устранить эту угрозу можно, просто разрубив гордиев узел: будучи натуралистами, мы просто утверждаем, что живем не в симуляции, точка. Но, как я полагаю, можно преодолеть данную проблему и более надежным путем — показав, что гипотеза симуляции не препятствует принципиальной возможности эмпирического, научного познания мира даже за пределами симуляции.

"Насчет сна утверждать это нельзя: нельзя знать того, что, возможно, весь мир — это сон. Ударение здесь нужно поставить именно на слово «знать»: сон устроен так, что он подрывает возможность познания."

Почему мы вообще не можем знать что-то во сне? Мне кажется, здесь возможны следующие доводы: 1) интенциональный (он же референциальный - выбор конкретного слова здесь не столь существенен) 2) алетический 3) доксатический 4) эпистемический 5) релаябилистский 6) метафизический 7) концептуальный

Суть интенционального довода состоит в том, что во сне мы не можем ничего знать, поскольку знание относится к реальности - или, иначе говоря, направлено на нее. Согласно этому доводу, мы не можем ничего знать во сне, поскольку содержание сна либо вообще не является репрезентативным, либо не является сущностно репрезентативным. Этот довод опирается на неявное различие двух способов понимания знания и, шире, репрезентации (и самого свойства "репрезентировать что-то"): слабого и сильного. Сильная трактовка утверждает, что нечто может быть репрезентацией или знанием только в том случае, если оно относится к реальности. Слабая трактовка, в отличие от нее, говорит, что это не является необходимым условием для того, чтобы считаться репрезентацией вообще или знанием в частности. Приведу пример, не связанный со снами, чтобы не было круга в прояснении. Согласно сильной трактовке, я не могу знать, что Кольцо Власти было уничтожено, поскольку ни предметы, ни события книг/фильмов "Властелин Колец" не являются частью нашей реальности (хотя соответствующий нарратив частью нашей реальности как раз является). Согласно слабой трактовке, я могу это знать. Не потому, что описанные во "Властелине Колец" события признаются в этой трактовке частью нашей реальности, а потому, что мы в определенном смысле можем говорить, что какие-то наши убеждения о содержании этой книги являются истинными и обоснованными

Поскольку содержание сновидений не является частью нашей реальности и никаким сущностным образом не отображает объекты реального мира, сильная трактовка отрицает возможность знать что-либо во сне. Признаем ли мы такую возможность или нет на основании одного только этого довода, зависит от того, принимаем ли мы сильную или слабую трактовку знания. С одной стороны, она очень проста, поскольку определяет знание как относящееся только к одной предметной области. С другой, она кажется лишенной объяснительной силы - что делать с аскрипциями знания о вымысле, как в примере выше? Этот вопрос, впрочем, не выглядит безответным - вполне возможно редуцировать такие аскрипции к аскрипциям, приписывающим знание о реальности

Остальные доводы в следующих постах

Мысль вдогонку: мы можем постулировать, что содержание сновидений является частью нашей реальности, но для этого нужно убедительным образом свести содержание сновидений к тому, что является частью нашей реальности, будь то электрические сигналы в нервной системе или вычислительные процессы. Не самая легкая задача, поскольку нам будем недостаточно просто доказать факт сильной корреляции

Алетический довод. Его суть в том, что во сне невозможно ничего знать, поскольку убеждения субъекта во сне не могут быть истинными. Трактовать этот тезис можно двумя способами: 1) истинность - это отношение носителя истинности к реальности, а содержание сна реальностью не является 2) убеждения субъекта во сне не могут быть истинными в том смысле, что они не могут быть истинными в каком-либо смысле, независимо от того, определяем мы истинность как отношение к реальности или как-то иначе

Первая трактовка сама по себе вполне понятна, неясно только, насколько такая эксклюзивность оправдана. С одной стороны, мы как будто неявно приписываем истинность многим нашим высказываниям и убеждениям, не относящимся к реальности или не относящимся к реальности непосредственно. Было бы не слишком щедрым шагом полностью отвергнуть такие притязания. С другой, эта эксклюзивная трактовка экономична: она приписывает понятию истинности вполне определенную функцию. В конце концов, атрибуции истинности высказываниям, не относящимся к реальности, можно объяснить, не принимая сильных онтологических обязательств (чисто теоретически), и даже больше, чем одним способом - дефляционизм, фикционализм и некоторые другие.

Вторая трактовка вызывает больше вопросов. Мне кажется, что отрицать возможность истинных высказываний во сне независимо от того, с какими онтологическими обязательствами связывается истинность, можно только в том случае, если отрицается возможность не только истинности, а вообще любых истинностных значений. Но этот шаг вполне можно приравнять к отрицанию осмысленности высказываний во сне о содержании сна. Принимать такой взгляд или нет, зависит от того, насколько мы готовы рассматривать когнитивную архитектуру сна подобной когнитивной архитектуре сознания в состоянии бодрствования (и то, по-видимому, не всякого)