(С классическим отставанием от реальности): ходили на ПТВП. Честно говоря, Лёху Никонова знаю больше по стихам, но некоторые песни (например, «Край ночи») люблю нежно. В лайве оказалось невероятно бодро: моментами совсем тяжеляк-тяжеляк, а моментами добротный постпанк. Замечательна гитара Артура Матура с залётами в какие-то дроуны и фидбэки (право, интермедии хотелось послушать подольше).

И, разумеется, артистизм Никонова: Дионис Дионисыч то орёт в микрофон, то хватает барабанную палочку и дирижирует (в зале покуривали травку; Никонов: «спасибо, Тбилиси, замечательный запах»), то с каким-то обезьяньим лицом дурачится и показывает толкающие движения; даже стейджайвинг был. А главное – нет и малейшего ощущения сценической ступеньки: будто бы это братишка из соседнего падика, у которого есть такая-то аудитория, просто потому что занимается этим 20 с хером лет.

На концерты (кроме своих) я не ходил года 4. В начало слэма я запрыгивал в приличной голубой рубахе (ещё немного телефон пооттоптали); когда слэм был на середине, рубашка намокла так, что только полностью расстёгиваться, — ну а под конец я уже с голым торсом выплясывал.

slowdive же выступали на Tbilisi Open Air. Полчаса топал мимо пробки (запарковался подальше); от фестиваля исключительно ощущение пластиковости: какая-то пустая радость, дурацкая музыка, ярмарка тщеславия — впрочем, прикольно, что все курят как в XX веке. Когда группа вышла (ещё ровно час они настраивались на сцене; про говёность же звука на TOB ходят легенды) чувство пластика оставалось, перебивая всё, но постепенно — песня за песней — сквозь всё это стали проступать какие-то кристаллы настоящего.

Группу-то я знал давно (хотя в шугейзе всегда предпочитал my bloody valentine), альбом souvlaki погонял порядочно, но до того как переслушивал всё к концерту, был фанатом ровно одной песни - souvlaki space station. Переслушав же по новой, я осознал, что любимая песня это всё-таки machine gun. И стою, загадываю, что три песни постою, и отойду - как по магии, ровно третьей (не считая hits of the sunshine, но это несчитово, п.ч. хит) её они и играют.

В расползающихся абстрактным вихрем перенаслоениях фланджеров и фазеров, какая-то пред-присутствующая нотка разрастается в хрустальный вокал Рэйчел Гоусвелл. И эта двухчастность песни: одна половина женская, переливающаяся этими алмазами звука (до сих пор не могу поверить, что её партия играется на гитаре: звучит как синт) — just the weight of the water drags me down again — прерывается половиной мужской, какой-то шиваичной (хотя поётся-то son of sheBa) с этой явственной пацански-аккордной гитарой и ровным боем. А в бридже — it's all i need yeah — все гитары сливаются в чистую эмоцию.

C месяц назад я парковался под эту песню на тачке друга — чуть заехал на бордюр, и радиатор вывалился нахуй (присобачивали потом, чтоб доехать до сервиса). Я до сих пор считаю, что это было ангелическое вмешательство, п.ч. произойди это на трассе, был бы пздц. И с какими-то ангелами slowdive явно шаманят — удивительно долго, ещё с 90х (Нил с Рэйчел вообще знакомы с 6 лет). И вот эти люди стоят передо мной живьём, со своими эфирными гитарами, и космос носится кругом.

Нина Ставрогина

Из-под павших колонн,
наползающих гусениц
на маскараде пропорций

отпущаеши память
наутёк по колючей
нейронной проволоке;

невытравимо полна переменной
утратой тьмомерная плащаница
в рытвинах эритроцифр

В час, где врази расточатся
в пении хлорного хора,
в слезоточивых джиннах,

чаща (прострел,
наперстянка: щит спящего
от ощетинившегося пророчества)

взорвана, – ни травой
не касаясь, ни древом, –
чаша с землёй,

здравица смерти, измором и приступом
в битве добытой при со́ме,
изобщённой

#читальня

Фух! После почти трёх месяцев терроризирования службы поддержки и бодания с ботами "(Апокалипсис всегда)" снова можно купить на озоне.

Вот гора Мьен Мо, укутана августовским сияюще-лунным туманом, высится великолепно среди прочих вершин розовея размытыми ярусами как на классических шелкографиях Японии и Китая – Вот жучок, беспомощный бескрылый ползун, тонет в бидоне с водой, я достаю его оттуда и он тупенько бродит по ступеньке порога пока мне не надоедает смотреть – Вот паук в углу уборной, у него свои дела – Вот мой запас копченой грудинки свисает с крюка под потолком хижины – Вот лунатик лунный псих рассмеялся и затих – Вот сова ухает на причудливом дереве Бодхидхармы – Вот цветы и смолистые бревна – Вот обычный огонь и кормление его дровами, деяние заботливое но рассеянное, которое подобно всем деяниям является не-деянием (У-Вэй) и в то же время медитацией… – Вот метла нашего бхикку, вот чайник…

Да, а там в долине мул мой Альф, единственная живая душа в округе – Вот посреди сна является луна – Вот вещество вселенной, оно же божественное вещество, где ж ему еще быть? – Вот оленье семейство в сумерках на дороге – Вот покашливает в осоке ручей – Вот муха у меня на пальце трет лапками нос, затем ступает на страницу книги.
[…]

Ближе к вечеру пошёл на море и там вдруг сделал глубокий йоговский вдох дабы вобрать в себя весь этот добрый морской воздух, но каким-то образом передознулся то ли йодом, то ли злом… и это [был] не экстатический обморок святого Франциска а некий ужас перед вечным состоянием болезненной смертности во мне – Во мне и в каждом – Я ощутил себя совершенно голым, лишённым всех этих защитных приспособлений типа медитаций под деревьями, мыслей о жизни и «высшем» и всей этой фигни и всех этих жалких отмазок типа готовить ужин или приговаривать: «Ну-с, что будем делать? дрова рубить?»… Ужасно сознавать что всю жизнь дурил себя думая что надо что-то делать чтобы спектакль продолжался, а на самом деле я всего лишь несчастный клоун, шут гороховый, как и все прочие… Все мои уловки раскрыты и даже осознание того что они раскрыты само по себе раскрыто как уловка – Море, кажется, кричит мне: «СТУПАЙ К СВОЕМУ ЖЕЛАНИЮ НЕ БОЛТАЙСЯ ЗДЕСЬ»… я убежал с побережья и никогда не возвращался без тайного знания: оно не хочет меня, дурак я что лезу к нему, у моря есть волны, у человека очаг, абзац.
Джек Керуак. Биг Сур [пер. А.Г. Герасимова]

Хотя фиксированность круга чтения в процессе подготовки к лекциям меня угнетала, было невероятно приятно добраться до позднего Керуака (хотя большая часть условно авангардного Керуака - Old Angel Midnight, Visions of Cody - нифига даже не поздняя, а писалась где-то параллельно и между "В дороге" и "Бродягами Дхармы", попросту отставая между написанием и публикацией). Но именно в "Биг Сур" наиболее отчётливо артикулировано это отчаяние человека современности, который, искренне желая уединения и аскезы, остаётся всё же привязан к тусовкам, алкоголю и табаку. И сама структура книжки, обращённая не на какую-то дорогу, а на конкретную точку пространства, на хижину (с этим постоянно подвешенным саспенсом: "но через две недели я сойду с ума)", созерцание этих шелкографных лесов, озарения и осознание невозможности жизни бхикку. Конфликт между очагом культуры и "равнодушной природой", попыткой преодоления которого и является поэма "Море", завершающая книжку.

#читальня