Друзья, с некоторым внутренним трепетом подступаюсь к одной важной для меня работе - к написанию и сборке собственных репортерских историй длиною в 18 лет. Хочется попробовать через эти многочисленные командировки восстановить не столько собственную биографию, сколько новейшую историю страны - ту, что обычно не попадает в учебники, но остается в интонации времени.

Одна командировка - одна глава. Один город - один симптом эпохи. Где-то это будет Бодайбо, где-то - Среднеуральский монастырь, оказавшийся почти готовой декорацией надвигающегося смутного времени. Сегодня я как раз публикую историю Сергия Романова - провозвестника русской бури, - и рассказ о том, как снимался мой фильм про монастырь. Текст будет в двух частях.

Но прежде чем двигаться дальше, хочу понять одну простую вещь. Нужна ли вообще сегодня такой сборник? Работа эта тяжелая и долгая. Почти археологическая. Приходится откапывать под завалами времени собственные ощущения, запахи, лица. Поэтому мне важен ваш отклик - в том числе критический. Стоит ли продолжать эту работу или время подобных книг уже прошло вместе с самой эпохой длинного репортажа?

И отдельно: если среди моих подписчиков есть издатели, которым потенциально мог бы быть интересен такой сборник, - напишите мне, пожалуйста.

«Пророк эпохи карантина», 1 часть - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-1-chast-05-13

Вторая часть текста - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-2-chast-05-13

Печальная новость. Сегодня умер герой моего репортажа, который я снимал еще в самом начале войны, - Владимир Овчинников. Художник, превративший маленький Боровск в город памяти. Человек, который упрямо, почти в одиночку, возвращал имена убитых советской властью мучеников.

Овчинников собирал сведения о жертвах репрессий, развешивал по Боровску памятные таблички, добивался открытия музея политического террора - и так и не дождался разрешения от местных властей. Его граффити закрашивали, таблички снимали, местные чиновники мешали ему с тем тупым административным остервенением, с каким у нас воюют почему-то не с палачами, а с жертвами и памятью о них.

Но Владимира Александровича это не ожесточило. Он был необыкновенно светлым человеком. С какой-то почти исчезнувшей интонацией внутреннего достоинства.

Светлая вам память, Владимир Александрович! Тогда я в Боровске отказался от вашей домашней наливки - дежурной обеденной рюмашки, как вы ее назвали. А сегодня, пожалуй, выпью. В память о вас.

Моральный катехизис антивоенной эмиграции оформился почти сразу: там — государственная плесень, здесь — воздух свободы; там — строевой шаг, здесь — право на собственную интонацию. Этот набор противопоставлений повторялся почти автоматически, как символ веры человека с «хорошим лицом». Однако очень скоро выяснилось: свобода осталась где-то на паспортном контроле — в пластиковом лотке рядом с ремнем и телефоном. Эмигрантская среда начала воспроизводить ровно те механизмы, против которых еще вчера сама выступала. Только вместо государства появился круг своих, вместо «темников», спущенных из АП, — редакционный чат, вместо Мещанских судов — суды фейсбучные, где люди с правильными аватарками выносят свои очень суровые приговоры. И вот Иван Жданов, теперь уже бывший директор ФБК, говорит, что «если мы будем держаться каждый за свое кресло, то получится Путин». Оказывается, чтобы прозреть и увидеть систему снаружи, иногда нужно из нее выпасть или, пользуясь лексиконом самого ФБК, «выйти во внешний контур». Не думаю, что, если бы Жданов сохранил свою должность, нас бы взяли в свидетели таких откровений. Потому что в эмигрантской среде истина слишком часто оказывается зависимой не от наблюдений и фактов, а от личного положения внутри иерархии.

Журналист больше не может быть просто журналистом. Чтобы побороть фрустрацию и почувствовать себя защищенным, он обязан выбрать лагерь и примкнуть к нему — либо ФБК, либо Free Russia**, либо Ходорковский*. Не присягнул — остаешься без работы, без эфиров, без рукопожатности, без пайка и соцпакета. Выпадаешь из пищевой цепочки и пойдешь собирать посылки на амазоновский склад.

Петр Турчин, основатель научной школы клиодинамики, предложил модель, в которой подобные процессы имеют почти математическую регулярность. Его анализ исторических обществ за последние 10 000 лет показывает цикличность развития, включающую две фазы — интегративную и дезинтегративную. Поводом для перехода к дезинтеграции чаще всего становится межэлитная конкуренция и внутривидовая борьба. Турчин называет это «перепроизводством элит» — ситуацией, когда спрос на влиятельные позиции существенно превышает их предложение.

Последняя волна эмиграции выплеснула на ⁠чужие берега очень много людей творческих профессий — журналистов, художников, ⁠писателей, артистов. Гораздо больше, чем требуется для обслуживания сравнительно ⁠небольшой русскоязычной диаспоры. И поэтому по мере сокращения ⁠кормовой ⁠базы конфликты в этой среде будут неизбежно усиливаться. И чем слабее будет ⁠становиться политический и информационный вес нынешних медиа, тем громче зазвучат голоса ⁠бывших сотрудников. Начнутся исповеди, сливы, взаимные обвинения, рассказы о манипуляциях, унижениях, предательствах и маленьких внутренних тираниях, которые всегда прячутся внутри больших разговоров о свободе.

Почитайте мою сегодняшнюю колонку в Republic о том, как мы оказались в этой точке. Упреждая возможные претензии, что я свожу личные счеты, отвечу.
Проблема не в конкретных людях и управленцах. Проблема в том, что эмигрантская медиасреда постепенно превратилась в пространство взаимного страхования репутаций. Здесь каждый связан с каждым — бывшими браками, совместными проектами, фондами, грантами, эфирами, дружбами, общими врагами и общими спонсорами. И в таких условиях любой неудобный вопрос начинает восприниматься не как профессиональная обязанность, а как акт предательства. Личное стало неотделимо от профессионального - в этом главная проблема.

https://republicmag.io/posts/117537?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag

Русские в Канне (ах!) — между гей-клубом и синагогой, кто создаст партию мира, есть ли альтернатива ФБК и какова дистанция от почти героев — к почти бандитам. А также — Балагов, Звягинцев, Марголис, Ерженков и другие. Новый Republic Smoke с Зинаидой Пронченко*, Константином Шавловским и Олегом Кашиным*!

Завтра, 14 мая, в 20.30 по Лондону, 21.30 по Парижу и 22.30 по Москве. Приходите!

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC»

* Минюст РФ считает «иноагентом»

Доносчики, отчаянно пытающиеся сохранить свою репутацию, разгоняют в фб историю моего сотрудничества с Собчак. Этот пост написал прежде всего для той истеричной соцсети. Тут делаю репост.

Грант-дама и вовсе дописалась до того, что я чуть не агент НКВД на задании - ностальгирующий эмигрант, желающий выслужиться перед крестницей Путина, чтобы мне разрешили вернуться на родину. Смысл этих набросов прост - увести тему разговора, сместить акцент с бездарных акций на обсуждение вопроса, кто мне заплатил. «А у вас самого рыльце в пушку…» Отвечаю всем и сразу, чтобы не бегать по комментариям.

С 2022 года, почти что с момента начала войны, я безработный. 3 марта я снял антивоенную акцию в Касимове - и дальше было два года судов и ограничения свободы. После возбуждения против меня уголовного дела я успел снять для канала Собчак три репортажа - один про скончавшегося вчера художника Владимира Овчинникова, второй - про начало мобилизации в Твери, где меня сразу же задержала военная полиция. Была и третья попытка - поездка в Рубцовск Алтайского края, где расквартирована военная часть. Меня почти с трапа самолета приняли сотрудники ФСБ и долго, несколько часов, выясняли, кто мне давал задания в то время, когда я работал в нежелательных организациях Медуза и Дождь. После этого стало понятно: я в разработке, на карандаше, дальше мне спокойно жить и работать не дадут - будут постоянно арестовывать под любыми надуманными предлогами. Еще до приговора по моему делу мы с Ксенией приняли решение закончить трудовые отношения. Суд мне присудил 8 месяцев ограничения свободы за вандализм (поскольку на момент совершения преступления, 3 марта 22 года, не было такой статьи - дискредитации армии), и все эти 8 месяцев я провел в Касимове с браслетом на ноге. Когда срок подошел к концу, я взял билет в один конец и улетел в Германию, где уже на тот момент жила вся моя семья.

Источник моего дохода сейчас - это коммерческие ролики, которые я создаю для немецких IT-компаний, вроде этого. Также я получаю заказы на генерации рекламного ИИ-видео и фото - от них же. Время от времени пишу статьи для Republic, за которые получаю 100 евро. Все! Больше никаких постоянных доходов у меня нет.!

На канале Собчак остались работать мои давние друзья и коллеги еще по телеканалу Дождь. Владислав Пушкарёв, Олег Ясаков, Анна Фимина - это была лучшая часть того телеканала, где я когда-то работал. Этим людям я верю как самому себе. Более того - я считаю, что то, чем они сейчас занимаются внутри цензурного колпака, работа телеграм-канала и Сергея Титова, куда больше напоминает журналистику, чем бесконечные эмигрантские зум-стримы, где люди уже давно обсуждают не реальность, а отражение отражений. Это гораздо ближе к профессии и ее стандартам, чем то, чем вынуждены заниматься в эмиграции все мы. Включая меня.

Аня Фимина, подхватившая репортерское знамя после моего отъезда, снимает фильм про Биеннале. И эта же Аня - не уехавшая вместе с Дождем в Амстердам, оставшаяся в России - делает фильмы про черных вдов, которые из корысти отправляют своих мужей на фронт. Одна такая работа по своему человеческому и журналистскому весу стоит всех вместе взятых стримов. Пока одни, расположившись в мягких креслах, часами производят политический шум, Аня в почти нечеловеческих условиях продолжает заниматься тем, ради чего вообще придумывалась наша профессия.

Да, ребята действительно попросили меня съездить в Венецию и снять репортаж. Заплатили обычный стрингерский гонорар - 500 евро за смену, по европейским меркам ставка скорее символическая (за коммерческие съемки я получаю больше). Но мне важно было другое - снова прикоснуться к настоящей репортерской работе, к тому ощущению, ради которого когда-то я вообще пришел в профессию.

И никто мне ничего не заказывал в том конспирологическом смысле, который сейчас пытаются выдумать Марголис и прочие. Никто не присылал методичек, не объяснял, кого снимать, а кого обходить стороной. Так журналистика вообще не работает - по крайней мере та журналистика, в которой мне посчастливилось когда-то существовать.

У меня с этими людьми отношения не контрактные, а человеческие. Мы знаем друг друга по десять-пятнадцать лет. Я доверяю им, они доверяют мне.

Поэтому первым делом я поехал даже не в российский павильон, а к Марату Гельману в молдавский. Потом записал художника Анатолия Осмоловского. Никакого заранее написанного сценария не существовало. Я сам себе редактор, режиссер и оператор. Я снимал то, что считал важным и живым. Записал одну сторону, затем другую - все в строгом соответствии со стандартами профессии.

И потому вся эта истерика про заказ, которую сейчас разгоняют люди с воспаленным сознанием, вызывает у меня уже не усталость даже, а злость. Единственный мой заказчик - моя совесть. И с ней у меня контракт пожестче любого редакционного.

И в заключении несколько слов про доносчиков, которые после Сокурова собрались и на меня писать кляузы и, я так понимаю, осложнить мою жизнь в Германии.

Почти год я жил в Касимове с браслетом на ноге, под фсиновским присмотром. ФСИН очень хотел заменить мне ограничение свободы на настоящую тюрьму. Схема была простая: три нарушения режима - например, выход из дома после девяти вечера - и здравствуй этап. Чтобы подтвердить ложные срабатывания браслета (браслет постоянно срабатывал, хотя я ночью из дома не выходил), им нужен был донос от соседей. Я жил в обычной трехэтажке. Двенадцать квартир, считая мою. Они обошли все соседей с просьбой проявить гражданскую сознательность, но никто - вообще никто! - не подписал на меня донос. Несмотря на разницу взглядов. Несмотря на телевизор. Несмотря на то, что у кого-то дети ушли на СВО. Несмотря на всю ту коллективную вину, которую эмигрантские моралисты так любят размазывать по народу толстым слоем. Никто не подмахнул ментам. Потому что русский человек - даже самый забитый, самый испуганный, самый оболваненный - чувствует границу между неприятием человека и доносом на него. Между спором и сдачей. Между ненавистью и сотрудничеством с карателями.

А вот в эмигрантской среде доносительство почему-то расцветает с удивительной легкостью. Люди, бесконечно говорящие о свободе, правах и гуманизме, пишут друг на друга жалобы, строчат коллективные письма, требуют отмен, изгнаний, запретов - и делают это с каким-то удивительным сладострастием. Словно эмиграция вывезла из России не только лучших, но и всю советскую коммунальную страсть к доносам. И это, наверное, для меня самое печальное открытие последних лет. Про российское государство я давно все знал. Но я даже не подозревал, какое большое число людей, называющих себя его противниками, внутренне устроены по тем же лекалам.

Их мечта - не свобода и справедливость, их мечта - самим однажды оказаться по другую сторону стола. Из жертвы стать палачом. И чтобы кругом были одни виселицы, на которых удобно вешать своих вчерашних обидчиков.

Сота три дня вела расследование, кто же вписал в это письмо имя Сокурова, но так никто и не сознался. Теперь Марголис грозит судом не только мне, но и всем, кто называет это коллективное письмо доносом.

Заглянул в статистику канала - оказывается, у меня подписчиц больше, чем подписчиков. И вот давно хотел задать вопрос. Без подвоха. Правда, из чистого антропологического любопытства.

Есть у моих одноклассниц, знакомых, бывших коллег эти аккуратные инстаграмные миры: бежевые кухни, свечи, икеевский теплый вайб - «вот что на ужин я приготовила своей лялечке», «а вот мы улетели в круиз». Но меня давно поражает одна деталь: в этом мире почти никогда нет мужчины. То есть физически он, вероятно, существует. Кто-то же снимает эти фотографии у озера Комо, таскает чемоданы, держит ипотеку. Но в этой публичной самопрезентации им как будто бы стыдятся

Ребенок есть. Собака есть. Матча есть. Иногда даже психолог есть. Мужчины - нет.

И я все думаю: это что вообще за культурный симптом? Русский мужчина в 2026 году - это уже что-то вроде советского серванта? Предмет, который есть в квартире, но который неловко показывать гостям? Или дело не в стыде даже - а в тотальном недоверии и ощущении, что этот персонаж ненадолго?

Правда, очень любопытно узнать мнение именно женской аудитории, с чем это связано.

Почему я вообще об этом задумался? Потому что особенно бросается в глаза контраст. У моих новых немецких знакомых в инстаграме все обстоит иначе. Там мужчина обычно не вынесен за скобки. Да, это тоже может быть декоративная и не очень настоящая жизнь - велосипеды, вино на террасе, походы в Альпы. Но мужчина там все же существует как часть пейзажа.
А в русском сегменте соцсетей часто возникает странное ощущение: семья есть, а мужчины - нет. Он будто бы одновременно и необходим, и нежелателен для публичного образа жизни.

По прошествии всех этих споров и дрязг что мы имеем в сухом остатке? Я предложил всем этим людям одновременно со мной опубликовать финансовую отчетность - чтобы публика сама могла определить, на какие деньги мы живем и кто от кого зависит. Ни Марголис, ни другие подписанты, типа поджигателя деревень Ткаченко, на это так и не ответили.

Друзья, если в следующий раз эти фрики от оппозиции снова кого-нибудь будут отменять, писать коллективные письма, требовать изгнаний и покаяний - просто оставьте под постом один комментарий:

«Опубликуйте финансовую отчетность за истекший год».

Никогда не был фанатом его музыки - в отличие от многих моих близких друзей. Но если говорить о людях, кто за все эти годы сумел сохранить совесть и честную позицию, то он - один из немногих. С днем рождения, мастер!

Мне тут одна руководительница эмигрантского медиа написала, что 500 евро/смена - это очень хороший гонорар, им такого и не снилось.

Может, внутри своей редакционной среды вы и привыкли считать такие деньги нормой. Но достаточно открыть сайты немецких фрилансеров и продакшенов, чтобы увидеть: ставка хорошего оператора со своей техникой начинается от 700 евро в день. Я живу в Германии и живу по немецким ценам.

Проблема многих эмигрантских медиа в том, что они сознательно занижают рынок. Пользуются тем, что люди только приехали, не знают языка, не понимают местных расценок и готовы работать ради идеи. Мне недавно в Берлине предложили снять Наоко за 30 евро. Тридцать. За эти деньги я бы до аэропорта не доехал.

И ведь самое показательное - у руководителей таких медиа вполне нормальные зарплаты, хорошие квартиры, конференции, гранты, командировки. Экономят почему-то всегда на тех, кто реально снимает, монтирует, таскает технику и проводит дни в полях.

Поэтому я и говорю своим друзьям - Андрею Киселеву и Антону Кравцову: не соглашайтесь на эти унизительные подачки. Не поощряйте эту систему. Пока находятся люди, готовые работать за 30 евро и идею, всегда найдется кто-то, кто будет строить на этом свою маленькую медиa-империю

В чем, кажется, главная проблема эмигрантского протеста? В том, что эмиграция была не селекцией лучших, а эвакуацией всех подряд. Она вынесла на поверхность много пены.

Внутри конкурентной среды - московской редакционной, телевизионной, университетской - многие нынешние лидеры мнений просто не выдерживали естественного отбора. Они бы разносили бумажки.

Вот пишет мне мадам - Настя Михайлова. Работали на Дожде когда-то вместе. Стала в эмиграции начальницей. На Дожде была корреспонденткой, чьи материалы вы забраковывали с Пашей Лобковым. Не из злобы, а потому что они были слабыми, беспомощными, профессионально неубедительными. Это был нормальный редакционный фильтр.

А потом случилась катастрофа. И выяснилось, что в эмиграции талант, опыт и масштаб личности значат гораздо меньше, чем способность встроиться в новую моральную бухгалтерию. Не обязательно быть хорошим журналистом - достаточно правильно говорить, правильно дружить, правильно ненавидеть. Возникла система, где репутацию выдает не зритель, не читатель и даже не профессия, а принадлежность к лагерю.

Загляните в телеканал Насти и просто честно, без обиняков, напишете, насколько это конкурентная журналистика