Устраивая свои веселые, грантово обеспеченные хеппенинги не стоит прикрываться именами политзаключенных - вот моя главная претензия. В письме против Сокурова перечислены художники, томящиеся в российских тюрьмах, - и у меня есть тяжелое подозрение, что половина подписантов вспомнит их имена без подсказки в айфоне. Для них это не люди, а бейджики, приколотые к лацкану фестивального пиджака. QR-коды для входа в европейский культурный салон.

Мне написали в комментариях, будто я не понимаю, как работает акционизм; что для привлечения внимания необязательно стоять под проливным дождем в пикете. Возможно, так оно и есть. Я действительно не разбираюсь в современном искусстве самопрезентации. Но у меня сохранился старый, почти крестьянский инстинкт на подделку и фальшь. Это такой детектор, который начинает бешено пищать всякий раз, когда о риске говорят люди, для которых главная опасность - не получить следующую резиденцию.

Я видел, как жил Леня Николаев. Я снимал про него посмертный байопик. Леня был из тех людей, у которых убеждения не существовали отдельно от биографии. Он не играл в искусство - он в нем жил. Ел доширак, перебивался картофельными обрезками, пилил сучья в садовых товариществах, жил полулегально и зарабатывал руками - не для перформанса, а потому что так живут люди, которым убеждения достались кровью. И умер он тоже честно - без арт-резиденций и без превращения собственной биографии в экспортный каталог для биеннале.

И потому его акции «Дворцовый переворот» или «Ебнутый Прометей» - это искусство, написанное кровью. Там был риск, была ставка ценою в жизнь, было ощущение человека, идущего до конца. На фоне этого нынешние акционисты выглядят не подпольщиками, а подрядчиками культурной индустрии и сектой маркетологов.

Они коммерциализировали сам жест неповиновения. Превратили акционизм в экспортный товар: немного крови, немного гениталий, немного розового дыма - и готово, можно упаковывать для европейского зрителя. Биеннале давно превратились в сафари для обеспеченного западного класса: сюда приезжают смотреть на чужую катастрофу так же, как раньше ездили смотреть на трущобы или диковинные племена. Это что-то вроде экскурсии по чужому аду с бокалом хорошего вина.

Чтобы называться художником, недостаточно обладать слабоумием и отвагой, чтобы резать себя под камеру, и владеть Чатом ГПТ, чтобы объяснить непосвященным художественную ценность акции. Самоповреждение еще не делает человека мучеником. Как и громкое слово Art, вырезанное на животе, не превращает тело в манифест. Иногда это просто живот с надписью.

Еще в 2017 году художник Ткаченко ездил по Русскому Северу и поджигал заброшенные деревни, чтобы получить эффектные кадры. Красивые просторные северные избы, пережившие войны, распад и нищету, сгорели под тяжестью художественного замысла художника. Потому что так было задумано для Берлинской выставки. Потому что так лучше продается образ умирающей России в стерильном пространстве европейской галереи.

Реставраторы тогда хватались за голову. Люди, пытавшиеся хоть как-то сохранить исчезающий Русский Север, смотрели на это как на работу пиромана, которого почему-то объявили художником.

Русскую деревню жечь не страшно: она безответная, деревянная и далеко. А вот европейская собственность почему-то сразу начинает казаться священной. В Венеции Ткаченко не пришло в голову поджечь особняк Михельсона. Не хватило художественной смелости. В Европе вообще внезапно заканчивается радикализм. Максимум, на что их хватает, - аккуратно вырезать на животе слово ART и сделать трагическое лицо для фотографа.

Честно, до всех этих событий я не знал такого художника. И уж точно бы не стал заострять на нем внимания, если бы не слова Гельмана, что подписать письмо против Сокурова его попросил именно Ткаченко. Это письмо - не вопрос этики. Это вопрос борьбы за рынок.

Когда я прочитал обвинения про то, что Сокуров «без риска циркулирует между властью и международным признанием, пока другие сидят в тюрьмах», слишком отчетливо мне послышался совсем другой мотив - раздражение конкурента, которому старый мастер заслонил свет софитов.

И вопрос в скобках: сидел ли сам Ткаченко за свои пироманские акции, чтобы объявлять себя жертвой режима, от имени которых он сейчас вещает? Насколько я знаю, никакого наказания за сожженные деревни не последовало, и он вплоть до 2022 года жил в России.

Вся нынешняя культура отмены очень быстро стала оружием посредственности против таланта. Потому что талант не всегда удобен, не всегда идеологически стерилен и редко ходит строем. Новая этика превратилась в костыль, на который опирается художественная слабость. Принцип простой: не можешь создать ничего равного - объяви соперника токсичным. Не способен выдержать конкуренцию - зачисти поляну с помощью морального шантажа.

Это искусство не про свободу для политзаключенных. Это искусство про экспорт. Они продают не свободу, а образ свободы, не сопротивление, а его имитацию - очищенную от реальной боли, рисков и последствий. Это такая конвертации внутренней неврастении в международную карьеру по выгодному обменному курсу.

Даже страница художника в википедии существует только на английском - как будто автора заранее производили не для страны происхождения, а для внешнего рынка. И в этой биографии, написанной, подозреваю, собственноручно, есть трогательная строчка: “Tkachenko was very lazy and didn’t want to study.” Какая удивительная честность! Возможно, это вообще самое честное во всей его биографии.

Я ничего не имею против акционизма как такового и Ткаченко как художника. Но я имею кое-что против фальши и против второсортного шлака, который сегодня с серьезным лицом продают под видом большого художественного высказывания люди довольно посредственных способностей.

Наверняка ведь в моей ленте есть опытные журналисты, которым доводилось разговаривать с Леней Николаевым. И потом - уже по профессиональной необходимости - брать интервью у новой плеяды акционистов, массово проклюнувшихся после 22 года. Вам ведь есть с чем сравнивать. Не политические взгляды даже - интеллектуальный масштаб. И если убрать эмоцию, убрать дым от фаеров, кровь, гениталии и честно посмотреть, что именно эти люди производят, - мы видим чудовищное интеллектуальное обмеление. Рядом с Леней нынешние герои выглядят унылыми карьеристами, выучившими несколько правильных слов - «деколониальность», «травма», «телесность», и из этого нехитрого набора сегодня штампуется почти весь арт-продукт. Собирается по инструкции, как мебель из Икеи.

И, возможно, самое печальное здесь даже не уровень самих акций, а то, как стремительно понизилась планка человеческой сложности. Раньше художник мог быть неудобным, местами истеричным, опасным для окружающих и самого себя - но за ним чувствовалась личность. Самые лучшие акции русского акционизма рождались из внутреннего надлома, а не из понимания фестивальной конъюнктуры. Сейчас все чаще ощущается только холодный расчет. За последние годы возник целый класс людей, которые научились превращать любую трагедию в карьерный лифт.

Прежние радикалы рисковали сгореть, как Леня Ебнутый Прометей. Нынешние слишком хорошо научились рассчитывать температуру пламени, чтобы случайно не обжечься.

P.S. В письме против Сокурова упомянуто имя Павла Кушнира. Для меня это очень личная история. Я прожил с этим человеком почти год, жадно вбирая все, что он сочинил и написал. И потому мне особенно режет слух, когда акционисты берут на смелость говорить от его имени - и от имени других людей, загубленных в российских тюрьмах. Они заявляют, что эти голоса «должны быть представлены на биеннале». Но вместо стихов участников «Маяковских чтений», вместо работ художника Акузина, вместо музыки Кушнира мы видим очередную самопрезентацию. Очередную циничную попытку встроить чужую трагедию в собственное выставочное пространство.

Вы берете на себя ответственность говорить от их имени - но не даете им прозвучать.

Вы пользуетесь именами политзеков как инструментом собственного продвижения, но сами тексты, музыка, стихи, жесты этих людей не становятся центром вашего художественного высказывания. И вот это, пожалуй, и вызывает наибольшее раздражение у тех, кто еще умеет вылавливать фальшивые ноты в этом бесконечном потоке. Можно сколько угодно подсылать людей с пустыми страницами и украинскими флагами на аватарках, чтобы размыть и заглушить это ощущение. Но от этого вопрос никуда не исчезнет.

Блестящая колонка Константина Шавловского - пожалуй, самый точный текст по главной теме последних дней. Если у меня это было скорее эмоциональное столкновение с происходящим, местами сбивчивое и написанное в раздражении от увиденного, то Костя сработал почти хирургически: спокойно, хладнокровно и с очень точной расстановкой акцентов.

Пропаганда использует имя жертвы, перекодируя смерть в свою пользу <…>. С той же целью и российские оппозиционеры используют жертву Павла Кушнира и других убитых российским государством оппозиционеров, лишая их индивидуальности и приспосабливая к своим военным нуждам. Смерть в том и другом случае становится расходным материалом, магнитом для притяжения и продолжения войны. В отличие, кстати, от исполненной в российском павильоне кантаты Сысоева — она-то как раз является открытым и понятным без перевода несогласием с войной как образом и способом «жизнесмерти», в которой находятся воюющие общества.

Мне кажется, что пора, наконец, сформулировать это прямо: на пятый год российско-украинской войны мы имеем дело с тотальным моральным банкротством оппозиции в изгнании, и особенно той ее части, которая представляет творческую интеллигенцию. И это моральное банкротство непосредственно связано с выбором войны как способа и образа жизни и мысли.
Люди, оставшиеся в России, такие, как Сысоев или Сокуров, могут позволить себе не участвовать в милитаристских плясках российского государства, дистанцироваться от них и призывать к миру художественными способами (то есть — не открытыми письмами и акциями протеста, а с помощью искусства, которое что у одного, что у другого никак не вне политики). К миру — как состоянию не-войны, напоминание о котором только и может остановить то самое привыкание к войне, остранить ее, показать, что война — ненормальна. Именно этот гуманистический горизонт отличает людей искусства от политиков.

Выдавленная в эмиграцию часть творческой, медийной и политической элиты озлобилась и, возможно, сама не заметила, как подменила эмпатию и гуманизм провоенной повесткой (которая зачем-то называется «антивоенной»). Это она в первую очередь привыкла к войне, сделав ее своей работой, и не видит, что буквально ходит по трупам, присваивая себе чужие смерти и жонглируя чужими судьбами, уподобляясь в этом кремлевской пропаганде.

Дополню колонку Кости и его главный тезис, что искусство должно переходить к состоянию не-войны.

Война умеет подчинять себе все - язык, интонацию, музыку, - но в какой-то момент культура, если она не окончательно превращена в филиал министерства пропаганды, начинает искать состояние не-войны - хотя бы внутри самой формы. Искусство просто не может бесконечно существовать в режиме фронтовой сводки.

Все эти бесконечные заламывания рук и причитания - да как они смеют писать, рисовать, сочинять, пока идет война! - звучит как манипуляция и нравственный шантаж. Дроны могут летать, танки - ехать, люди - гибнуть, но свободный художник, только если он не на подряде, не может все четыре с половиной года стоять с рупором и выкрикивать одни и те же агитационные лозунги.

Симонов мог лишь однажды написать стихотворение «Убей!» Однажды - потому что даже война не может бесконечно жить внутри одной интонации. Российская же культурная среда, взятая в заложники активистами, словно застряла внутри этого текста и уже который год производит его бесконечные ремейки: «Убей!», «Убей!», «Убей!» - и ничего другого, собственно, не производит. И стоит кому-то, как композиторам Сысоеву или Ретинскому, попробовать взять другую ноту, как вокруг мгновенно собирается этот морально-нравственный Талибан и приставляет к виску художника пистолет.

Самое удручающее даже не это. А то, что за последние годы талант перестал быть главным критерием, по которому художника оценивают. Его место заняла анкета благонадежности. Сначала тебя проверяют на правильность жестов, лозунгов и публичных покаяний, а уже потом, если останется время, могут поговорить о самом искусстве. В результате мастер оказывается в заведомо проигрышной позиции и вынужден оправдываться перед людьми, чье единственное произведение - это истерика в соцсетях.

У меня нет никаких сомнений, что композитор Сысоев и Ретинский (проживший, кстати, много лет в Австрии, а затем вернувшийся в России по приглашению большого мастера Курентзиса) на порядок талантливее, чем взбалмошная дама из Венеции, которую западные корреспонденты зачем-то титруют как Künstlerin.

У вас есть вопросы к художественной ценности их произведений? Так сделайте лучше! Не морально чище. Не громче. Не злее. А именно лучше. Разверните свою инсталляцию на набережной Джардини, куда приплывают все посетители биеннале, спойте свои песни. Покажите класс. Докажите, что настоящее искусство - это вы.

А если весь ваш вопрос сводится к их взглядам или самому факту проживания Сокурова в России - у меня для вас плохая новость. Художник вообще не обязан никому нравится и соответствовать чьим-то идеалам. Более того - искусство очень часто вырастает из людей, чьи взгляды могут быть отвратительны. Но человечество почему-то не спешит из-за этого рвать на макулатуру Достоевского или сжигать позднего Гоголя. Талант вообще-то не равен добродетели. А будь иначе, мировую культуру пришлось бы сократить до размеров методички.

Искусство все чаще пытаются судить люди, которые приходят в него не как зрители, а как ревизоры. Крикливый активист стал новым мерилом всех вещей. Человек с моральным компасом нависает над художником, как участковый, и велит ему, что можно, а чего нельзя. И за этим всем стоит современная болезнь, для меня такая же постыдная, как сифилис, - убежденность каждого отдельного человека в том, что именно он является носителем истины.

Вижу в этом две причины. Теомания - убежденность современного человека в собственной непогрешимости и превосходстве над другими - и развитие соцсетей. Интернет подарил любому ноунейму возможность послать к черту профессора, композитора или режиссера - и почувствовать себя при этом победителем. Том Николс в книге «Смерть экспертизы» очень точно описывал этот феномен воинствующего невежества: люди не просто перестают разбираться в предмете - они начинают гордиться собственной некомпетентностью и агрессивно относится ко всем, кто их мнение не разделяет.

А поскольку среднестатистический сетевой активист не смотрел фильмов Сокурова и не слышал музыки Сысоева, ему гораздо комфортнее оценивать художников по их гражданской позиции - или ее отсутствию.

Я даже писал колонку на эту тему «Между собакой и волком». Там я равернутее ответил на все претензии к художникам. Почитайте, если еще не.

Дилетантское мнение уравнялось с профессиональным, а иногда и полностью вытеснило его. Поэтому сегодня о музыке рассуждают те, кто не слышит, о литературе - те, кто давно не читает, а об искусстве - те, кто воспринимает лишь жанр политического плаката. И это, возможно, одна из главных культурных катастроф эпохи.

Политика и правозащита, какими бы важными они ни были, должны заходить на территорию искусства, предварительно снимая обувь. Как гости. А не как хозяева, пришедшие описывать имущество.

В прямом эфире мы сейчас наблюдаем за крахом ФБК. Про эту организацию я все понял давно. И писал об этом не раз - еще тогда, когда подобные слова считались почти ересью и кощунством. Если кто забыл, конфликт Павла Лобкова с Дождем начался вовсе не из-за харрасмента - это лишь формальный и удобный предлог, главная же причина - его возмущение, что канал усилиями нового главного редактора превращается в пресс-службу ФБК. Паша тогда сказал вслух то, что многие шептали в курилках. Я его поддержал. После чего комсомольское собрание постановило: Лобкова - изгнать, наши имена - стереть с доски почета, самих нас - предать цифровому забвению. При нравом редакторе быстро выяснилось, что свобода слова заканчивается ровно там, где начинается корпоративная лояльность и личная псиная преданность. Потому свои должности там сохранили лишь присягнувшие, остальные - это все новые лица и молодая кровь. ФБК, как сестринская Дождю организация, пойдет по тому же пути. Соболь, Жданов, дальше будет Албуров, еще кто-то - всех уберут и уволят, пока не останется один Волков в окружении восторженных молодых неофитов, которым можно продолжать пудрить мозги.

В последние годы я почти перестал следить за новостями из стана ФБК. Не из принципа, а потому, что утомило. Слишком однообразно выглядело это копошение в навозной куче внутренних дрязг, склок, интриг и борьбы за микроскопические аппаратные привилегии. Но время от времени до меня доходили рассказы бывших коллег и друзей, успевших там поработать. И все они - буквально все! - описывали одну и ту же гнетущую атмосферу в коллективе, где нет никакого единодушия - только подозрительность и бесконечная борьба за близость к телу.

Через ФБК прошло с десяток моих знакомых, и ни с кем - повторяю, ни с кем! - организация не смогла расстаться по-человечески. Одну мою бывшую коллегу по НТВ и Дождю уволили буквально одним днем - без выходного пособия, и это - несмотря на двоих детей. Любые попытки оспорить увольнение заканчиваются в ФБК всегда одинаково - угрозами испортить жизнь и лишить людей европейских виз. Другого коллегу, режиссировавшего им «Предателей», тот же Иван Жданов - человек с лицом и психологией районного опера - по поручению Певчих принуждал к увольнению по собственному желанию. Сцена почти анектотическая: темная подсобка, притянутый конверт с наличными и предложение по-тихому разойтись, лишь бы история не выплыла наружу. Красиво, согласитесь? Директор «Фонда борьбы с коррупцией» раздает конвертики с налом в какой-то подсобке.

Сегодня Юлия Навальная написала пост. Очень хочется верить, что текст за нее сочинил Волков, на котором и так клейма ставить негде. Потому что если это действительно ее слова, то ситуация еще печальнее, чем мне казалось.

«Я уволила Ивана Жданова с должности директора». Простите, а на каком основании и как можно уволить директора? Тем более Юлия до сих пор не занимает никаких официальных постов в организации. Впрочем, оставим эти тонкости литовским юристам. Через пару абзацев выясняется уже другое: «Возможно, для вас это откажется сюрпризом, но Ивана просто сняли с должности, а не уволили из организации». Действительно - какой сюрприз! Даже собственный аппаратный переворот они не могут описать без путаницы в терминах.

Все это напоминает агорию. Последнюю, терминальную и уже, к сожалению, неоперабельную стадию. Конечности еще рефлекторно шевелится, но мозг давно перестал посылать им сигналы.

Ночью посмотрев интервью Жданова на промотке, я подумал: было бы честнее и справедливее, если бы после смерти Алексея они бы остановились. Разъехались по разным странам. Исчезнули из новостной ленты. Попробовали жить как обычные люди.

Я ведь помню всю публичную верхушку еще по 2014–2015 годам - когда они приходили на Дождь учиться делать телевидение. Среди них были старательные расследователи. Были вполне симпатичные и умные люди. Были карьеристы, были романтики, были невротики. Но не было героев для финальной битвы добра со злом, которую им потом дорисовало коллективное воображение после смерти Алексея.

Это частные люди - со своими слабостями, страхами и желаниями власти и денег. И, наверное, это даже не их вина, что они расплескали эту чашу Грааля, который случайно им досталась. Это вина тех, кто хотел в них видеть 12 апостолов. А они оказались обычными людьми со своими слабостями и пороками.

Человек вообще слаб. Особенно когда вокруг внезапно появляются деньги, власть, культ, поклонники и ощущение исторической миссии. Большинство из нас ломается именно в этом месте. Людей, готовых жизнь положить на алтарь своих убеждений, рождаются единицы. Остальные просто греются в их лучах.

Я знаю про себя, что в одночасье превратился бы в слабого и падкого на всякую лесть, окажись я в кресле начальника, - и последствия были бы необратимы. Потому и отнекивался всегда от всех предложений и должностей и хотел быть рядовым репортером. Власть и деньги развращают, и кто хочет сохранить в себе свободу и творчество, те избегают соблазнов.

ФБК не пережил смерти своего создателя - и, кажется, уже никогда не переживет. Политическое наследие Алексея не сохранили - его просто вынесли, как мебель из квартиры умершего человека, и распродали по бросовой цене.

И, возможно, единственное достойное решение для Юлии и семьи сейчас - сохранить наследие индивидуальное, личное. Распустить эту организацию окончательно и потратить оставшиеся ресурсы на создание мемориального фонда или музея памяти Алексея. Пространство памяти, а не борьбы, где не будет ни одного портрета Волкова, Жданова и прочих ракушек, налипших на тело огромного сома истории. А будет только сам Алексей - со своей судьбой, своей смелостью и своей трагедией.

Не смог отказать своим друзьям Марфе Смирновой и Володе Роменскому, сходил к ним на утренний эфир, хотя и не очень люблю этот жанр зум-обсуждений. Поговорили на самую злободневную тему этих дней. Кому интересно - я врываюсь в эфир с 01:41:00

Мне жаль этого Ерженкова. Он не производит впечатление человека большого ума или злодейства. Его либо шантажируют, либо он покупает себе у путинской крестницы индульгенцию на возвращение, выполняя задание по дискредитации протеста и меня лично.

Схема довольно топорная.

Как справедливо заметил один мой собеседник, такие же наивные и податливые эмигранты, измученные ностальгией, сто лет назад выполняли задания НКВД, затем возвращались и попадали в те же лагеря.

Разведка доложила, что грант-дама, обладательница сложного лица, пошла в крестовый поход и стала отменять «человека с простым лицом и плохим английским». Задание выполнил. Честь имею.

P.S. пишут, что вчера еще комментарии были открыты, а сегодня она их отключила. Слишком громко звучала народная любовь - пришлось убавить громкость.

Друзья, с некоторым внутренним трепетом подступаюсь к одной важной для меня работе - к написанию и сборке собственных репортерских историй длиною в 18 лет. Хочется попробовать через эти многочисленные командировки восстановить не столько собственную биографию, сколько новейшую историю страны - ту, что обычно не попадает в учебники, но остается в интонации времени.

Одна командировка - одна глава. Один город - один симптом эпохи. Где-то это будет Бодайбо, где-то - Среднеуральский монастырь, оказавшийся почти готовой декорацией надвигающегося смутного времени. Сегодня я как раз публикую историю Сергия Романова - провозвестника русской бури, - и рассказ о том, как снимался мой фильм про монастырь. Текст будет в двух частях.

Но прежде чем двигаться дальше, хочу понять одну простую вещь. Нужна ли вообще сегодня такой сборник? Работа эта тяжелая и долгая. Почти археологическая. Приходится откапывать под завалами времени собственные ощущения, запахи, лица. Поэтому мне важен ваш отклик - в том числе критический. Стоит ли продолжать эту работу или время подобных книг уже прошло вместе с самой эпохой длинного репортажа?

И отдельно: если среди моих подписчиков есть издатели, которым потенциально мог бы быть интересен такой сборник, - напишите мне, пожалуйста.

«Пророк эпохи карантина», 1 часть - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-1-chast-05-13

Вторая часть текста - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-2-chast-05-13

Печальная новость. Сегодня умер герой моего репортажа, который я снимал еще в самом начале войны, - Владимир Овчинников. Художник, превративший маленький Боровск в город памяти. Человек, который упрямо, почти в одиночку, возвращал имена убитых советской властью мучеников.

Овчинников собирал сведения о жертвах репрессий, развешивал по Боровску памятные таблички, добивался открытия музея политического террора - и так и не дождался разрешения от местных властей. Его граффити закрашивали, таблички снимали, местные чиновники мешали ему с тем тупым административным остервенением, с каким у нас воюют почему-то не с палачами, а с жертвами и памятью о них.

Но Владимира Александровича это не ожесточило. Он был необыкновенно светлым человеком. С какой-то почти исчезнувшей интонацией внутреннего достоинства.

Светлая вам память, Владимир Александрович! Тогда я в Боровске отказался от вашей домашней наливки - дежурной обеденной рюмашки, как вы ее назвали. А сегодня, пожалуй, выпью. В память о вас.

Моральный катехизис антивоенной эмиграции оформился почти сразу: там — государственная плесень, здесь — воздух свободы; там — строевой шаг, здесь — право на собственную интонацию. Этот набор противопоставлений повторялся почти автоматически, как символ веры человека с «хорошим лицом». Однако очень скоро выяснилось: свобода осталась где-то на паспортном контроле — в пластиковом лотке рядом с ремнем и телефоном. Эмигрантская среда начала воспроизводить ровно те механизмы, против которых еще вчера сама выступала. Только вместо государства появился круг своих, вместо «темников», спущенных из АП, — редакционный чат, вместо Мещанских судов — суды фейсбучные, где люди с правильными аватарками выносят свои очень суровые приговоры. И вот Иван Жданов, теперь уже бывший директор ФБК, говорит, что «если мы будем держаться каждый за свое кресло, то получится Путин». Оказывается, чтобы прозреть и увидеть систему снаружи, иногда нужно из нее выпасть или, пользуясь лексиконом самого ФБК, «выйти во внешний контур». Не думаю, что, если бы Жданов сохранил свою должность, нас бы взяли в свидетели таких откровений. Потому что в эмигрантской среде истина слишком часто оказывается зависимой не от наблюдений и фактов, а от личного положения внутри иерархии.

Журналист больше не может быть просто журналистом. Чтобы побороть фрустрацию и почувствовать себя защищенным, он обязан выбрать лагерь и примкнуть к нему — либо ФБК, либо Free Russia**, либо Ходорковский*. Не присягнул — остаешься без работы, без эфиров, без рукопожатности, без пайка и соцпакета. Выпадаешь из пищевой цепочки и пойдешь собирать посылки на амазоновский склад.

Петр Турчин, основатель научной школы клиодинамики, предложил модель, в которой подобные процессы имеют почти математическую регулярность. Его анализ исторических обществ за последние 10 000 лет показывает цикличность развития, включающую две фазы — интегративную и дезинтегративную. Поводом для перехода к дезинтеграции чаще всего становится межэлитная конкуренция и внутривидовая борьба. Турчин называет это «перепроизводством элит» — ситуацией, когда спрос на влиятельные позиции существенно превышает их предложение.

Последняя волна эмиграции выплеснула на ⁠чужие берега очень много людей творческих профессий — журналистов, художников, ⁠писателей, артистов. Гораздо больше, чем требуется для обслуживания сравнительно ⁠небольшой русскоязычной диаспоры. И поэтому по мере сокращения ⁠кормовой ⁠базы конфликты в этой среде будут неизбежно усиливаться. И чем слабее будет ⁠становиться политический и информационный вес нынешних медиа, тем громче зазвучат голоса ⁠бывших сотрудников. Начнутся исповеди, сливы, взаимные обвинения, рассказы о манипуляциях, унижениях, предательствах и маленьких внутренних тираниях, которые всегда прячутся внутри больших разговоров о свободе.

Почитайте мою сегодняшнюю колонку в Republic о том, как мы оказались в этой точке. Упреждая возможные претензии, что я свожу личные счеты, отвечу.
Проблема не в конкретных людях и управленцах. Проблема в том, что эмигрантская медиасреда постепенно превратилась в пространство взаимного страхования репутаций. Здесь каждый связан с каждым — бывшими браками, совместными проектами, фондами, грантами, эфирами, дружбами, общими врагами и общими спонсорами. И в таких условиях любой неудобный вопрос начинает восприниматься не как профессиональная обязанность, а как акт предательства. Личное стало неотделимо от профессионального - в этом главная проблема.

https://republicmag.io/posts/117537?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag

Русские в Канне (ах!) — между гей-клубом и синагогой, кто создаст партию мира, есть ли альтернатива ФБК и какова дистанция от почти героев — к почти бандитам. А также — Балагов, Звягинцев, Марголис, Ерженков и другие. Новый Republic Smoke с Зинаидой Пронченко*, Константином Шавловским и Олегом Кашиным*!

Завтра, 14 мая, в 20.30 по Лондону, 21.30 по Парижу и 22.30 по Москве. Приходите!

НАСТОЯЩИЙ МАТЕРИАЛ (ИНФОРМАЦИЯ) ПРОИЗВЕДЕН И (ИЛИ) РАСПРОСТРАНЕН ИНОСТРАННЫМ АГЕНТОМ ПРОЕКТ «REPUBLIC» ЛИБО КАСАЕТСЯ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ ИНОСТРАННОГО АГЕНТА ПРОЕКТ «REPUBLIC»

* Минюст РФ считает «иноагентом»

Доносчики, отчаянно пытающиеся сохранить свою репутацию, разгоняют в фб историю моего сотрудничества с Собчак. Этот пост написал прежде всего для той истеричной соцсети. Тут делаю репост.

Грант-дама и вовсе дописалась до того, что я чуть не агент НКВД на задании - ностальгирующий эмигрант, желающий выслужиться перед крестницей Путина, чтобы мне разрешили вернуться на родину. Смысл этих набросов прост - увести тему разговора, сместить акцент с бездарных акций на обсуждение вопроса, кто мне заплатил. «А у вас самого рыльце в пушку…» Отвечаю всем и сразу, чтобы не бегать по комментариям.

С 2022 года, почти что с момента начала войны, я безработный. 3 марта я снял антивоенную акцию в Касимове - и дальше было два года судов и ограничения свободы. После возбуждения против меня уголовного дела я успел снять для канала Собчак три репортажа - один про скончавшегося вчера художника Владимира Овчинникова, второй - про начало мобилизации в Твери, где меня сразу же задержала военная полиция. Была и третья попытка - поездка в Рубцовск Алтайского края, где расквартирована военная часть. Меня почти с трапа самолета приняли сотрудники ФСБ и долго, несколько часов, выясняли, кто мне давал задания в то время, когда я работал в нежелательных организациях Медуза и Дождь. После этого стало понятно: я в разработке, на карандаше, дальше мне спокойно жить и работать не дадут - будут постоянно арестовывать под любыми надуманными предлогами. Еще до приговора по моему делу мы с Ксенией приняли решение закончить трудовые отношения. Суд мне присудил 8 месяцев ограничения свободы за вандализм (поскольку на момент совершения преступления, 3 марта 22 года, не было такой статьи - дискредитации армии), и все эти 8 месяцев я провел в Касимове с браслетом на ноге. Когда срок подошел к концу, я взял билет в один конец и улетел в Германию, где уже на тот момент жила вся моя семья.

Источник моего дохода сейчас - это коммерческие ролики, которые я создаю для немецких IT-компаний, вроде этого. Также я получаю заказы на генерации рекламного ИИ-видео и фото - от них же. Время от времени пишу статьи для Republic, за которые получаю 100 евро. Все! Больше никаких постоянных доходов у меня нет.!

На канале Собчак остались работать мои давние друзья и коллеги еще по телеканалу Дождь. Владислав Пушкарёв, Олег Ясаков, Анна Фимина - это была лучшая часть того телеканала, где я когда-то работал. Этим людям я верю как самому себе. Более того - я считаю, что то, чем они сейчас занимаются внутри цензурного колпака, работа телеграм-канала и Сергея Титова, куда больше напоминает журналистику, чем бесконечные эмигрантские зум-стримы, где люди уже давно обсуждают не реальность, а отражение отражений. Это гораздо ближе к профессии и ее стандартам, чем то, чем вынуждены заниматься в эмиграции все мы. Включая меня.

Аня Фимина, подхватившая репортерское знамя после моего отъезда, снимает фильм про Биеннале. И эта же Аня - не уехавшая вместе с Дождем в Амстердам, оставшаяся в России - делает фильмы про черных вдов, которые из корысти отправляют своих мужей на фронт. Одна такая работа по своему человеческому и журналистскому весу стоит всех вместе взятых стримов. Пока одни, расположившись в мягких креслах, часами производят политический шум, Аня в почти нечеловеческих условиях продолжает заниматься тем, ради чего вообще придумывалась наша профессия.

Да, ребята действительно попросили меня съездить в Венецию и снять репортаж. Заплатили обычный стрингерский гонорар - 500 евро за смену, по европейским меркам ставка скорее символическая (за коммерческие съемки я получаю больше). Но мне важно было другое - снова прикоснуться к настоящей репортерской работе, к тому ощущению, ради которого когда-то я вообще пришел в профессию.

И никто мне ничего не заказывал в том конспирологическом смысле, который сейчас пытаются выдумать Марголис и прочие. Никто не присылал методичек, не объяснял, кого снимать, а кого обходить стороной. Так журналистика вообще не работает - по крайней мере та журналистика, в которой мне посчастливилось когда-то существовать.

У меня с этими людьми отношения не контрактные, а человеческие. Мы знаем друг друга по десять-пятнадцать лет. Я доверяю им, они доверяют мне.

Поэтому первым делом я поехал даже не в российский павильон, а к Марату Гельману в молдавский. Потом записал художника Анатолия Осмоловского. Никакого заранее написанного сценария не существовало. Я сам себе редактор, режиссер и оператор. Я снимал то, что считал важным и живым. Записал одну сторону, затем другую - все в строгом соответствии со стандартами профессии.

И потому вся эта истерика про заказ, которую сейчас разгоняют люди с воспаленным сознанием, вызывает у меня уже не усталость даже, а злость. Единственный мой заказчик - моя совесть. И с ней у меня контракт пожестче любого редакционного.

И в заключении несколько слов про доносчиков, которые после Сокурова собрались и на меня писать кляузы и, я так понимаю, осложнить мою жизнь в Германии.

Почти год я жил в Касимове с браслетом на ноге, под фсиновским присмотром. ФСИН очень хотел заменить мне ограничение свободы на настоящую тюрьму. Схема была простая: три нарушения режима - например, выход из дома после девяти вечера - и здравствуй этап. Чтобы подтвердить ложные срабатывания браслета (браслет постоянно срабатывал, хотя я ночью из дома не выходил), им нужен был донос от соседей. Я жил в обычной трехэтажке. Двенадцать квартир, считая мою. Они обошли все соседей с просьбой проявить гражданскую сознательность, но никто - вообще никто! - не подписал на меня донос. Несмотря на разницу взглядов. Несмотря на телевизор. Несмотря на то, что у кого-то дети ушли на СВО. Несмотря на всю ту коллективную вину, которую эмигрантские моралисты так любят размазывать по народу толстым слоем. Никто не подмахнул ментам. Потому что русский человек - даже самый забитый, самый испуганный, самый оболваненный - чувствует границу между неприятием человека и доносом на него. Между спором и сдачей. Между ненавистью и сотрудничеством с карателями.

А вот в эмигрантской среде доносительство почему-то расцветает с удивительной легкостью. Люди, бесконечно говорящие о свободе, правах и гуманизме, пишут друг на друга жалобы, строчат коллективные письма, требуют отмен, изгнаний, запретов - и делают это с каким-то удивительным сладострастием. Словно эмиграция вывезла из России не только лучших, но и всю советскую коммунальную страсть к доносам. И это, наверное, для меня самое печальное открытие последних лет. Про российское государство я давно все знал. Но я даже не подозревал, какое большое число людей, называющих себя его противниками, внутренне устроены по тем же лекалам.

Их мечта - не свобода и справедливость, их мечта - самим однажды оказаться по другую сторону стола. Из жертвы стать палачом. И чтобы кругом были одни виселицы, на которых удобно вешать своих вчерашних обидчиков.

Сота три дня вела расследование, кто же вписал в это письмо имя Сокурова, но так никто и не сознался. Теперь Марголис грозит судом не только мне, но и всем, кто называет это коллективное письмо доносом.

Заглянул в статистику канала - оказывается, у меня подписчиц больше, чем подписчиков. И вот давно хотел задать вопрос. Без подвоха. Правда, из чистого антропологического любопытства.

Есть у моих одноклассниц, знакомых, бывших коллег эти аккуратные инстаграмные миры: бежевые кухни, свечи, икеевский теплый вайб - «вот что на ужин я приготовила своей лялечке», «а вот мы улетели в круиз». Но меня давно поражает одна деталь: в этом мире почти никогда нет мужчины. То есть физически он, вероятно, существует. Кто-то же снимает эти фотографии у озера Комо, таскает чемоданы, держит ипотеку. Но в этой публичной самопрезентации им как будто бы стыдятся

Ребенок есть. Собака есть. Матча есть. Иногда даже психолог есть. Мужчины - нет.

И я все думаю: это что вообще за культурный симптом? Русский мужчина в 2026 году - это уже что-то вроде советского серванта? Предмет, который есть в квартире, но который неловко показывать гостям? Или дело не в стыде даже - а в тотальном недоверии и ощущении, что этот персонаж ненадолго?

Правда, очень любопытно узнать мнение именно женской аудитории, с чем это связано.