Саша Уржанов, чей продакшн помогал мне сделать последний фильм, решил поэкспериментировать с жанром - взял и снял стендап-фильм про Жириновского. Изначально это не байопик не расследование - это лекция в книжном магазине Babel, на которую Саша нанизал архивные кадры. И из этого, казалось бы, разрозненного материала собралось нечто цельное - захватывающий рассказ про дофаминовую Вангу. Политика, который работал не с фактами, а с нервной системой зрителя. Посмотрите. Оно того стоит.

Когда писались колонки в защиту Бутягина, меня и того же Михаила Эдельштейна заглушал слаженный хор - не спорящий, а анафематствующий: «преступник», «мародер», «разрушитель культурного слоя». Люди не утруждали себя анализом, не разбирались, за что именно арестовали Бутягина, а пытались сохранить стройность собственной веры. Мое предположение - что его пленили не столько за грехи, сколько для пополнения обменного фонда - воспринималось как ересь.

А потом случился сам обмен - и наступила тишина. А где, простите, ноты протеста? Где возгласы, что отпустили злостного расхитителя мирмекейских ценностей? Где гнев блюстителей европейских законов и грантозависимых ученых? Вместо всего этого - глаза в пол. Потому что внезапно оказалось: закон - это тоже инструмент, а не икона.

Даже Дональд Туск с интонацией бухгалтера-учетчика признал: Бутягин был удобным заложником, единицей обмена. И в этой сухой формуле оказалось больше правды, чем во всех горячих речах обвинителей.

"На этот раз мы, наконец, добились того, к чему стремились более двух лет. Это стало возможным благодаря тому, что в наших тюрьмах находились важные для Беларуси, России и Казахстана граждане, задержанные в Польше. Этот обмен не состоялся бы, если бы наши службы в нужный момент не задержали этих лиц - граждан третьих стран".

Мы живем в мире, где информации столько, что она перестала быть инструментом осмысления. Она стала строительным материалом для веры. Казалось бы, смотри, читай, сопоставляй, анализируй - но человек выбирает не сложность, а комфорт. Сначала он раз и навсегда принимает набор ценностей - готовый и упакованный, как продукт в супермаркете, - а потом подгоняет под него реальность.

Причинно-следственные связи ломаются без сожаления, как сухие ветки, если они мешают пройти к заранее выбранному выводу. Я не удивлюсь, если следующий виток этой дискуссии упрется в убежденность, что сам факт обмена Бутягина - доказательство его работы на кремль. Не потому что это следует из фактов, а потому что так спокойнее верить.

Секулярный мир вовсе не отменил религиозное сознание. Он просто сменил предмет веры. Новые верующие не ждут воскресения мертвых и вечного рая - они ждут лайков и одобрения стаи. Их ад - это изгнание из круга своих. Их бог - это согласие с правильной версией происходящего.

Напоминаю, что сегодня будет показ в Йене, а потом обсуждение фильма. Несмотря на простуду, включусь по зуму.

Киноклуб Nowhere покажет фильм ”Кушнир” в Йене (Германия)

Фильм посвящен пианисту и писателю Павлу Кушниру. Предполагается онлайн-встреча с режиссером фильма Сергеем Ерженковым.

1 мая в 17.00. Вход свободный.
Подробности — тут.

#новости
#мероприятия

Три дня провел в Венеции - снимал русский павильон. Его в этом году оформили так, будто кто-то решил воссоздать ДК провинциального райцентра, но с замахом на международный позор. Все это выглядело одновременно как сельская дискотека, гуманитарный склад и затянувшийся корпоратив по случаю конца цивилизации. Внутри бесплатно раздавали секонд-хенд одежду и наливали водку: Россия - щедрая душа, особенно когда раздает остатки самой себя. Сопровождалось это диджей-сетами африканцев и гортанным пением тувинцев, будто кто-то решил свести в одном помещении рейв и этнографический фестиваль. Все гудело, мигало, кричало, наливало, фотографировалось - при этом оставляло ощущение не праздника, а какой-то бесконечной ярмарки распада. Пока один диджей крутил пластинки, его сменщики безостановочно долбили анашу на задах павильона.

Вся эта инсталляция неожиданно оказалась очень точным портретом эпохи. Страна, у которой горит дом, продолжает устраивать ярмарку. Бесплатная рюмка, чужое пальто, музыка погромче - лишь бы не слышать треска несущих конструкций. «Похуй - пляшем!».

Не менее омерзительно выглядели и профессиональные отменяльщики и доносчики.
Маленький карнавал моральной правоты, где Катя Марголис и примкнувшие к ней грант-дамы (не путать с гранд) кружили вокруг павильона как санитарная комиссия по проверке чужой совести, старательно изображая сопротивление злу, но производили при этом ровно тот же воздух - тяжелый, казенный, безжизненный. Показательно, что весь этот пусси-райотовский карнавал длился ровно столько, сколько требовалось их штатным фотографам и видеографам, чтобы аккуратно упаковать протест в контент. Вся энергия современного сопротивления теперь существует в пределах сторис: пришел, выкрикнул, зафиксировал собственную смелость под правильным углом - и можно расходиться пить апероль. Прибегаю к штаб-квартире биеннале, где, как пишут, проходит митинг, спрашиваю у карабинера, куда все подевались. Он смотрит с легким недоумением и отвечает: «Да тут минут пять все продолжалось». Пришли, покричали, пофотографировались и удалились. Даже итальянский полицейский, привыкший к уличному театру, произнес это с интонацией разочарованного зрителя.

Биеннале давно уже напоминает гигантский твиттер, только с бюджетами, вином и правильным светом. Я вот прикидываю, сколько стоило приехать на эту ярмарку тщеславия, скажем, активистке из Германии. Сужу по себе. 1000 евро самолет, 850 за гостиницу (дешевле в эти дни просто не было), итого - 1850 только, чтобы сюда добраться. Только за меня платил заказчик нанявший меня как оператора, - а кто платил за всех этих активисток? Или они все сами? Неужели русская эмиграция в изгнании так хорошо живет, чтобы в состоянии заплатить за пару дней в Венеции стоимость двухмесячной аренды квартиры в Берлине?

На днях постараюсь подробнее написать про свои впечатления от этой выставки.

Устраивая свои веселые, грантово обеспеченные хеппенинги не стоит прикрываться именами политзаключенных - вот моя главная претензия. В письме против Сокурова перечислены художники, томящиеся в российских тюрьмах, - и у меня есть тяжелое подозрение, что половина подписантов вспомнит их имена без подсказки в айфоне. Для них это не люди, а бейджики, приколотые к лацкану фестивального пиджака. QR-коды для входа в европейский культурный салон.

Мне написали в комментариях, будто я не понимаю, как работает акционизм; что для привлечения внимания необязательно стоять под проливным дождем в пикете. Возможно, так оно и есть. Я действительно не разбираюсь в современном искусстве самопрезентации. Но у меня сохранился старый, почти крестьянский инстинкт на подделку и фальшь. Это такой детектор, который начинает бешено пищать всякий раз, когда о риске говорят люди, для которых главная опасность - не получить следующую резиденцию.

Я видел, как жил Леня Николаев. Я снимал про него посмертный байопик. Леня был из тех людей, у которых убеждения не существовали отдельно от биографии. Он не играл в искусство - он в нем жил. Ел доширак, перебивался картофельными обрезками, пилил сучья в садовых товариществах, жил полулегально и зарабатывал руками - не для перформанса, а потому что так живут люди, которым убеждения достались кровью. И умер он тоже честно - без арт-резиденций и без превращения собственной биографии в экспортный каталог для биеннале.

И потому его акции «Дворцовый переворот» или «Ебнутый Прометей» - это искусство, написанное кровью. Там был риск, была ставка ценою в жизнь, было ощущение человека, идущего до конца. На фоне этого нынешние акционисты выглядят не подпольщиками, а подрядчиками культурной индустрии и сектой маркетологов.

Они коммерциализировали сам жест неповиновения. Превратили акционизм в экспортный товар: немного крови, немного гениталий, немного розового дыма - и готово, можно упаковывать для европейского зрителя. Биеннале давно превратились в сафари для обеспеченного западного класса: сюда приезжают смотреть на чужую катастрофу так же, как раньше ездили смотреть на трущобы или диковинные племена. Это что-то вроде экскурсии по чужому аду с бокалом хорошего вина.

Чтобы называться художником, недостаточно обладать слабоумием и отвагой, чтобы резать себя под камеру, и владеть Чатом ГПТ, чтобы объяснить непосвященным художественную ценность акции. Самоповреждение еще не делает человека мучеником. Как и громкое слово Art, вырезанное на животе, не превращает тело в манифест. Иногда это просто живот с надписью.

Еще в 2017 году художник Ткаченко ездил по Русскому Северу и поджигал заброшенные деревни, чтобы получить эффектные кадры. Красивые просторные северные избы, пережившие войны, распад и нищету, сгорели под тяжестью художественного замысла художника. Потому что так было задумано для Берлинской выставки. Потому что так лучше продается образ умирающей России в стерильном пространстве европейской галереи.

Реставраторы тогда хватались за голову. Люди, пытавшиеся хоть как-то сохранить исчезающий Русский Север, смотрели на это как на работу пиромана, которого почему-то объявили художником.

Русскую деревню жечь не страшно: она безответная, деревянная и далеко. А вот европейская собственность почему-то сразу начинает казаться священной. В Венеции Ткаченко не пришло в голову поджечь особняк Михельсона. Не хватило художественной смелости. В Европе вообще внезапно заканчивается радикализм. Максимум, на что их хватает, - аккуратно вырезать на животе слово ART и сделать трагическое лицо для фотографа.

Честно, до всех этих событий я не знал такого художника. И уж точно бы не стал заострять на нем внимания, если бы не слова Гельмана, что подписать письмо против Сокурова его попросил именно Ткаченко. Это письмо - не вопрос этики. Это вопрос борьбы за рынок.

Когда я прочитал обвинения про то, что Сокуров «без риска циркулирует между властью и международным признанием, пока другие сидят в тюрьмах», слишком отчетливо мне послышался совсем другой мотив - раздражение конкурента, которому старый мастер заслонил свет софитов.

И вопрос в скобках: сидел ли сам Ткаченко за свои пироманские акции, чтобы объявлять себя жертвой режима, от имени которых он сейчас вещает? Насколько я знаю, никакого наказания за сожженные деревни не последовало, и он вплоть до 2022 года жил в России.

Вся нынешняя культура отмены очень быстро стала оружием посредственности против таланта. Потому что талант не всегда удобен, не всегда идеологически стерилен и редко ходит строем. Новая этика превратилась в костыль, на который опирается художественная слабость. Принцип простой: не можешь создать ничего равного - объяви соперника токсичным. Не способен выдержать конкуренцию - зачисти поляну с помощью морального шантажа.

Это искусство не про свободу для политзаключенных. Это искусство про экспорт. Они продают не свободу, а образ свободы, не сопротивление, а его имитацию - очищенную от реальной боли, рисков и последствий. Это такая конвертации внутренней неврастении в международную карьеру по выгодному обменному курсу.

Даже страница художника в википедии существует только на английском - как будто автора заранее производили не для страны происхождения, а для внешнего рынка. И в этой биографии, написанной, подозреваю, собственноручно, есть трогательная строчка: “Tkachenko was very lazy and didn’t want to study.” Какая удивительная честность! Возможно, это вообще самое честное во всей его биографии.

Я ничего не имею против акционизма как такового и Ткаченко как художника. Но я имею кое-что против фальши и против второсортного шлака, который сегодня с серьезным лицом продают под видом большого художественного высказывания люди довольно посредственных способностей.

Наверняка ведь в моей ленте есть опытные журналисты, которым доводилось разговаривать с Леней Николаевым. И потом - уже по профессиональной необходимости - брать интервью у новой плеяды акционистов, массово проклюнувшихся после 22 года. Вам ведь есть с чем сравнивать. Не политические взгляды даже - интеллектуальный масштаб. И если убрать эмоцию, убрать дым от фаеров, кровь, гениталии и честно посмотреть, что именно эти люди производят, - мы видим чудовищное интеллектуальное обмеление. Рядом с Леней нынешние герои выглядят унылыми карьеристами, выучившими несколько правильных слов - «деколониальность», «травма», «телесность», и из этого нехитрого набора сегодня штампуется почти весь арт-продукт. Собирается по инструкции, как мебель из Икеи.

И, возможно, самое печальное здесь даже не уровень самих акций, а то, как стремительно понизилась планка человеческой сложности. Раньше художник мог быть неудобным, местами истеричным, опасным для окружающих и самого себя - но за ним чувствовалась личность. Самые лучшие акции русского акционизма рождались из внутреннего надлома, а не из понимания фестивальной конъюнктуры. Сейчас все чаще ощущается только холодный расчет. За последние годы возник целый класс людей, которые научились превращать любую трагедию в карьерный лифт.

Прежние радикалы рисковали сгореть, как Леня Ебнутый Прометей. Нынешние слишком хорошо научились рассчитывать температуру пламени, чтобы случайно не обжечься.

P.S. В письме против Сокурова упомянуто имя Павла Кушнира. Для меня это очень личная история. Я прожил с этим человеком почти год, жадно вбирая все, что он сочинил и написал. И потому мне особенно режет слух, когда акционисты берут на смелость говорить от его имени - и от имени других людей, загубленных в российских тюрьмах. Они заявляют, что эти голоса «должны быть представлены на биеннале». Но вместо стихов участников «Маяковских чтений», вместо работ художника Акузина, вместо музыки Кушнира мы видим очередную самопрезентацию. Очередную циничную попытку встроить чужую трагедию в собственное выставочное пространство.

Вы берете на себя ответственность говорить от их имени - но не даете им прозвучать.

Вы пользуетесь именами политзеков как инструментом собственного продвижения, но сами тексты, музыка, стихи, жесты этих людей не становятся центром вашего художественного высказывания. И вот это, пожалуй, и вызывает наибольшее раздражение у тех, кто еще умеет вылавливать фальшивые ноты в этом бесконечном потоке. Можно сколько угодно подсылать людей с пустыми страницами и украинскими флагами на аватарках, чтобы размыть и заглушить это ощущение. Но от этого вопрос никуда не исчезнет.

Блестящая колонка Константина Шавловского - пожалуй, самый точный текст по главной теме последних дней. Если у меня это было скорее эмоциональное столкновение с происходящим, местами сбивчивое и написанное в раздражении от увиденного, то Костя сработал почти хирургически: спокойно, хладнокровно и с очень точной расстановкой акцентов.

Пропаганда использует имя жертвы, перекодируя смерть в свою пользу <…>. С той же целью и российские оппозиционеры используют жертву Павла Кушнира и других убитых российским государством оппозиционеров, лишая их индивидуальности и приспосабливая к своим военным нуждам. Смерть в том и другом случае становится расходным материалом, магнитом для притяжения и продолжения войны. В отличие, кстати, от исполненной в российском павильоне кантаты Сысоева — она-то как раз является открытым и понятным без перевода несогласием с войной как образом и способом «жизнесмерти», в которой находятся воюющие общества.

Мне кажется, что пора, наконец, сформулировать это прямо: на пятый год российско-украинской войны мы имеем дело с тотальным моральным банкротством оппозиции в изгнании, и особенно той ее части, которая представляет творческую интеллигенцию. И это моральное банкротство непосредственно связано с выбором войны как способа и образа жизни и мысли.
Люди, оставшиеся в России, такие, как Сысоев или Сокуров, могут позволить себе не участвовать в милитаристских плясках российского государства, дистанцироваться от них и призывать к миру художественными способами (то есть — не открытыми письмами и акциями протеста, а с помощью искусства, которое что у одного, что у другого никак не вне политики). К миру — как состоянию не-войны, напоминание о котором только и может остановить то самое привыкание к войне, остранить ее, показать, что война — ненормальна. Именно этот гуманистический горизонт отличает людей искусства от политиков.

Выдавленная в эмиграцию часть творческой, медийной и политической элиты озлобилась и, возможно, сама не заметила, как подменила эмпатию и гуманизм провоенной повесткой (которая зачем-то называется «антивоенной»). Это она в первую очередь привыкла к войне, сделав ее своей работой, и не видит, что буквально ходит по трупам, присваивая себе чужие смерти и жонглируя чужими судьбами, уподобляясь в этом кремлевской пропаганде.

Дополню колонку Кости и его главный тезис, что искусство должно переходить к состоянию не-войны.

Война умеет подчинять себе все - язык, интонацию, музыку, - но в какой-то момент культура, если она не окончательно превращена в филиал министерства пропаганды, начинает искать состояние не-войны - хотя бы внутри самой формы. Искусство просто не может бесконечно существовать в режиме фронтовой сводки.

Все эти бесконечные заламывания рук и причитания - да как они смеют писать, рисовать, сочинять, пока идет война! - звучит как манипуляция и нравственный шантаж. Дроны могут летать, танки - ехать, люди - гибнуть, но свободный художник, только если он не на подряде, не может все четыре с половиной года стоять с рупором и выкрикивать одни и те же агитационные лозунги.

Симонов мог лишь однажды написать стихотворение «Убей!» Однажды - потому что даже война не может бесконечно жить внутри одной интонации. Российская же культурная среда, взятая в заложники активистами, словно застряла внутри этого текста и уже который год производит его бесконечные ремейки: «Убей!», «Убей!», «Убей!» - и ничего другого, собственно, не производит. И стоит кому-то, как композиторам Сысоеву или Ретинскому, попробовать взять другую ноту, как вокруг мгновенно собирается этот морально-нравственный Талибан и приставляет к виску художника пистолет.

Самое удручающее даже не это. А то, что за последние годы талант перестал быть главным критерием, по которому художника оценивают. Его место заняла анкета благонадежности. Сначала тебя проверяют на правильность жестов, лозунгов и публичных покаяний, а уже потом, если останется время, могут поговорить о самом искусстве. В результате мастер оказывается в заведомо проигрышной позиции и вынужден оправдываться перед людьми, чье единственное произведение - это истерика в соцсетях.

У меня нет никаких сомнений, что композитор Сысоев и Ретинский (проживший, кстати, много лет в Австрии, а затем вернувшийся в России по приглашению большого мастера Курентзиса) на порядок талантливее, чем взбалмошная дама из Венеции, которую западные корреспонденты зачем-то титруют как Künstlerin.

У вас есть вопросы к художественной ценности их произведений? Так сделайте лучше! Не морально чище. Не громче. Не злее. А именно лучше. Разверните свою инсталляцию на набережной Джардини, куда приплывают все посетители биеннале, спойте свои песни. Покажите класс. Докажите, что настоящее искусство - это вы.

А если весь ваш вопрос сводится к их взглядам или самому факту проживания Сокурова в России - у меня для вас плохая новость. Художник вообще не обязан никому нравится и соответствовать чьим-то идеалам. Более того - искусство очень часто вырастает из людей, чьи взгляды могут быть отвратительны. Но человечество почему-то не спешит из-за этого рвать на макулатуру Достоевского или сжигать позднего Гоголя. Талант вообще-то не равен добродетели. А будь иначе, мировую культуру пришлось бы сократить до размеров методички.

Искусство все чаще пытаются судить люди, которые приходят в него не как зрители, а как ревизоры. Крикливый активист стал новым мерилом всех вещей. Человек с моральным компасом нависает над художником, как участковый, и велит ему, что можно, а чего нельзя. И за этим всем стоит современная болезнь, для меня такая же постыдная, как сифилис, - убежденность каждого отдельного человека в том, что именно он является носителем истины.

Вижу в этом две причины. Теомания - убежденность современного человека в собственной непогрешимости и превосходстве над другими - и развитие соцсетей. Интернет подарил любому ноунейму возможность послать к черту профессора, композитора или режиссера - и почувствовать себя при этом победителем. Том Николс в книге «Смерть экспертизы» очень точно описывал этот феномен воинствующего невежества: люди не просто перестают разбираться в предмете - они начинают гордиться собственной некомпетентностью и агрессивно относится ко всем, кто их мнение не разделяет.

А поскольку среднестатистический сетевой активист не смотрел фильмов Сокурова и не слышал музыки Сысоева, ему гораздо комфортнее оценивать художников по их гражданской позиции - или ее отсутствию.

Я даже писал колонку на эту тему «Между собакой и волком». Там я равернутее ответил на все претензии к художникам. Почитайте, если еще не.

Дилетантское мнение уравнялось с профессиональным, а иногда и полностью вытеснило его. Поэтому сегодня о музыке рассуждают те, кто не слышит, о литературе - те, кто давно не читает, а об искусстве - те, кто воспринимает лишь жанр политического плаката. И это, возможно, одна из главных культурных катастроф эпохи.

Политика и правозащита, какими бы важными они ни были, должны заходить на территорию искусства, предварительно снимая обувь. Как гости. А не как хозяева, пришедшие описывать имущество.

В прямом эфире мы сейчас наблюдаем за крахом ФБК. Про эту организацию я все понял давно. И писал об этом не раз - еще тогда, когда подобные слова считались почти ересью и кощунством. Если кто забыл, конфликт Павла Лобкова с Дождем начался вовсе не из-за харрасмента - это лишь формальный и удобный предлог, главная же причина - его возмущение, что канал усилиями нового главного редактора превращается в пресс-службу ФБК. Паша тогда сказал вслух то, что многие шептали в курилках. Я его поддержал. После чего комсомольское собрание постановило: Лобкова - изгнать, наши имена - стереть с доски почета, самих нас - предать цифровому забвению. При нравом редакторе быстро выяснилось, что свобода слова заканчивается ровно там, где начинается корпоративная лояльность и личная псиная преданность. Потому свои должности там сохранили лишь присягнувшие, остальные - это все новые лица и молодая кровь. ФБК, как сестринская Дождю организация, пойдет по тому же пути. Соболь, Жданов, дальше будет Албуров, еще кто-то - всех уберут и уволят, пока не останется один Волков в окружении восторженных молодых неофитов, которым можно продолжать пудрить мозги.

В последние годы я почти перестал следить за новостями из стана ФБК. Не из принципа, а потому, что утомило. Слишком однообразно выглядело это копошение в навозной куче внутренних дрязг, склок, интриг и борьбы за микроскопические аппаратные привилегии. Но время от времени до меня доходили рассказы бывших коллег и друзей, успевших там поработать. И все они - буквально все! - описывали одну и ту же гнетущую атмосферу в коллективе, где нет никакого единодушия - только подозрительность и бесконечная борьба за близость к телу.

Через ФБК прошло с десяток моих знакомых, и ни с кем - повторяю, ни с кем! - организация не смогла расстаться по-человечески. Одну мою бывшую коллегу по НТВ и Дождю уволили буквально одним днем - без выходного пособия, и это - несмотря на двоих детей. Любые попытки оспорить увольнение заканчиваются в ФБК всегда одинаково - угрозами испортить жизнь и лишить людей европейских виз. Другого коллегу, режиссировавшего им «Предателей», тот же Иван Жданов - человек с лицом и психологией районного опера - по поручению Певчих принуждал к увольнению по собственному желанию. Сцена почти анектотическая: темная подсобка, притянутый конверт с наличными и предложение по-тихому разойтись, лишь бы история не выплыла наружу. Красиво, согласитесь? Директор «Фонда борьбы с коррупцией» раздает конвертики с налом в какой-то подсобке.

Сегодня Юлия Навальная написала пост. Очень хочется верить, что текст за нее сочинил Волков, на котором и так клейма ставить негде. Потому что если это действительно ее слова, то ситуация еще печальнее, чем мне казалось.

«Я уволила Ивана Жданова с должности директора». Простите, а на каком основании и как можно уволить директора? Тем более Юлия до сих пор не занимает никаких официальных постов в организации. Впрочем, оставим эти тонкости литовским юристам. Через пару абзацев выясняется уже другое: «Возможно, для вас это откажется сюрпризом, но Ивана просто сняли с должности, а не уволили из организации». Действительно - какой сюрприз! Даже собственный аппаратный переворот они не могут описать без путаницы в терминах.

Все это напоминает агорию. Последнюю, терминальную и уже, к сожалению, неоперабельную стадию. Конечности еще рефлекторно шевелится, но мозг давно перестал посылать им сигналы.

Ночью посмотрев интервью Жданова на промотке, я подумал: было бы честнее и справедливее, если бы после смерти Алексея они бы остановились. Разъехались по разным странам. Исчезнули из новостной ленты. Попробовали жить как обычные люди.

Я ведь помню всю публичную верхушку еще по 2014–2015 годам - когда они приходили на Дождь учиться делать телевидение. Среди них были старательные расследователи. Были вполне симпатичные и умные люди. Были карьеристы, были романтики, были невротики. Но не было героев для финальной битвы добра со злом, которую им потом дорисовало коллективное воображение после смерти Алексея.

Это частные люди - со своими слабостями, страхами и желаниями власти и денег. И, наверное, это даже не их вина, что они расплескали эту чашу Грааля, который случайно им досталась. Это вина тех, кто хотел в них видеть 12 апостолов. А они оказались обычными людьми со своими слабостями и пороками.

Человек вообще слаб. Особенно когда вокруг внезапно появляются деньги, власть, культ, поклонники и ощущение исторической миссии. Большинство из нас ломается именно в этом месте. Людей, готовых жизнь положить на алтарь своих убеждений, рождаются единицы. Остальные просто греются в их лучах.

Я знаю про себя, что в одночасье превратился бы в слабого и падкого на всякую лесть, окажись я в кресле начальника, - и последствия были бы необратимы. Потому и отнекивался всегда от всех предложений и должностей и хотел быть рядовым репортером. Власть и деньги развращают, и кто хочет сохранить в себе свободу и творчество, те избегают соблазнов.

ФБК не пережил смерти своего создателя - и, кажется, уже никогда не переживет. Политическое наследие Алексея не сохранили - его просто вынесли, как мебель из квартиры умершего человека, и распродали по бросовой цене.

И, возможно, единственное достойное решение для Юлии и семьи сейчас - сохранить наследие индивидуальное, личное. Распустить эту организацию окончательно и потратить оставшиеся ресурсы на создание мемориального фонда или музея памяти Алексея. Пространство памяти, а не борьбы, где не будет ни одного портрета Волкова, Жданова и прочих ракушек, налипших на тело огромного сома истории. А будет только сам Алексей - со своей судьбой, своей смелостью и своей трагедией.

Не смог отказать своим друзьям Марфе Смирновой и Володе Роменскому, сходил к ним на утренний эфир, хотя и не очень люблю этот жанр зум-обсуждений. Поговорили на самую злободневную тему этих дней. Кому интересно - я врываюсь в эфир с 01:41:00

Мне жаль этого Ерженкова. Он не производит впечатление человека большого ума или злодейства. Его либо шантажируют, либо он покупает себе у путинской крестницы индульгенцию на возвращение, выполняя задание по дискредитации протеста и меня лично.

Схема довольно топорная.

Как справедливо заметил один мой собеседник, такие же наивные и податливые эмигранты, измученные ностальгией, сто лет назад выполняли задания НКВД, затем возвращались и попадали в те же лагеря.

Разведка доложила, что грант-дама, обладательница сложного лица, пошла в крестовый поход и стала отменять «человека с простым лицом и плохим английским». Задание выполнил. Честь имею.

P.S. пишут, что вчера еще комментарии были открыты, а сегодня она их отключила. Слишком громко звучала народная любовь - пришлось убавить громкость.

Друзья, с некоторым внутренним трепетом подступаюсь к одной важной для меня работе - к написанию и сборке собственных репортерских историй длиною в 18 лет. Хочется попробовать через эти многочисленные командировки восстановить не столько собственную биографию, сколько новейшую историю страны - ту, что обычно не попадает в учебники, но остается в интонации времени.

Одна командировка - одна глава. Один город - один симптом эпохи. Где-то это будет Бодайбо, где-то - Среднеуральский монастырь, оказавшийся почти готовой декорацией надвигающегося смутного времени. Сегодня я как раз публикую историю Сергия Романова - провозвестника русской бури, - и рассказ о том, как снимался мой фильм про монастырь. Текст будет в двух частях.

Но прежде чем двигаться дальше, хочу понять одну простую вещь. Нужна ли вообще сегодня такой сборник? Работа эта тяжелая и долгая. Почти археологическая. Приходится откапывать под завалами времени собственные ощущения, запахи, лица. Поэтому мне важен ваш отклик - в том числе критический. Стоит ли продолжать эту работу или время подобных книг уже прошло вместе с самой эпохой длинного репортажа?

И отдельно: если среди моих подписчиков есть издатели, которым потенциально мог бы быть интересен такой сборник, - напишите мне, пожалуйста.

«Пророк эпохи карантина», 1 часть - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-1-chast-05-13

Вторая часть текста - https://telegra.ph/Prorok-ehpohi-karantina-2-chast-05-13

Печальная новость. Сегодня умер герой моего репортажа, который я снимал еще в самом начале войны, - Владимир Овчинников. Художник, превративший маленький Боровск в город памяти. Человек, который упрямо, почти в одиночку, возвращал имена убитых советской властью мучеников.

Овчинников собирал сведения о жертвах репрессий, развешивал по Боровску памятные таблички, добивался открытия музея политического террора - и так и не дождался разрешения от местных властей. Его граффити закрашивали, таблички снимали, местные чиновники мешали ему с тем тупым административным остервенением, с каким у нас воюют почему-то не с палачами, а с жертвами и памятью о них.

Но Владимира Александровича это не ожесточило. Он был необыкновенно светлым человеком. С какой-то почти исчезнувшей интонацией внутреннего достоинства.

Светлая вам память, Владимир Александрович! Тогда я в Боровске отказался от вашей домашней наливки - дежурной обеденной рюмашки, как вы ее назвали. А сегодня, пожалуй, выпью. В память о вас.

Моральный катехизис антивоенной эмиграции оформился почти сразу: там — государственная плесень, здесь — воздух свободы; там — строевой шаг, здесь — право на собственную интонацию. Этот набор противопоставлений повторялся почти автоматически, как символ веры человека с «хорошим лицом». Однако очень скоро выяснилось: свобода осталась где-то на паспортном контроле — в пластиковом лотке рядом с ремнем и телефоном. Эмигрантская среда начала воспроизводить ровно те механизмы, против которых еще вчера сама выступала. Только вместо государства появился круг своих, вместо «темников», спущенных из АП, — редакционный чат, вместо Мещанских судов — суды фейсбучные, где люди с правильными аватарками выносят свои очень суровые приговоры. И вот Иван Жданов, теперь уже бывший директор ФБК, говорит, что «если мы будем держаться каждый за свое кресло, то получится Путин». Оказывается, чтобы прозреть и увидеть систему снаружи, иногда нужно из нее выпасть или, пользуясь лексиконом самого ФБК, «выйти во внешний контур». Не думаю, что, если бы Жданов сохранил свою должность, нас бы взяли в свидетели таких откровений. Потому что в эмигрантской среде истина слишком часто оказывается зависимой не от наблюдений и фактов, а от личного положения внутри иерархии.

Журналист больше не может быть просто журналистом. Чтобы побороть фрустрацию и почувствовать себя защищенным, он обязан выбрать лагерь и примкнуть к нему — либо ФБК, либо Free Russia**, либо Ходорковский*. Не присягнул — остаешься без работы, без эфиров, без рукопожатности, без пайка и соцпакета. Выпадаешь из пищевой цепочки и пойдешь собирать посылки на амазоновский склад.

Петр Турчин, основатель научной школы клиодинамики, предложил модель, в которой подобные процессы имеют почти математическую регулярность. Его анализ исторических обществ за последние 10 000 лет показывает цикличность развития, включающую две фазы — интегративную и дезинтегративную. Поводом для перехода к дезинтеграции чаще всего становится межэлитная конкуренция и внутривидовая борьба. Турчин называет это «перепроизводством элит» — ситуацией, когда спрос на влиятельные позиции существенно превышает их предложение.

Последняя волна эмиграции выплеснула на ⁠чужие берега очень много людей творческих профессий — журналистов, художников, ⁠писателей, артистов. Гораздо больше, чем требуется для обслуживания сравнительно ⁠небольшой русскоязычной диаспоры. И поэтому по мере сокращения ⁠кормовой ⁠базы конфликты в этой среде будут неизбежно усиливаться. И чем слабее будет ⁠становиться политический и информационный вес нынешних медиа, тем громче зазвучат голоса ⁠бывших сотрудников. Начнутся исповеди, сливы, взаимные обвинения, рассказы о манипуляциях, унижениях, предательствах и маленьких внутренних тираниях, которые всегда прячутся внутри больших разговоров о свободе.

Почитайте мою сегодняшнюю колонку в Republic о том, как мы оказались в этой точке. Упреждая возможные претензии, что я свожу личные счеты, отвечу.
Проблема не в конкретных людях и управленцах. Проблема в том, что эмигрантская медиасреда постепенно превратилась в пространство взаимного страхования репутаций. Здесь каждый связан с каждым — бывшими браками, совместными проектами, фондами, грантами, эфирами, дружбами, общими врагами и общими спонсорами. И в таких условиях любой неудобный вопрос начинает восприниматься не как профессиональная обязанность, а как акт предательства. Личное стало неотделимо от профессионального - в этом главная проблема.

https://republicmag.io/posts/117537?utm_source=telegram&utm_medium=social&utm_campaign=RepublicMag