(отредачила старый текст)

лучшая женщина в моей жизни


меня пиздили ногами восемь санитаров
обнаженную на пыльном кафельном полу
мне было не больно я смеялась хохотала
откатилась и они продолжили в углу.
закричала мол не бейте лучше обоссыте,
и они загоготав вкололи галоперидола.
я тогда не помышляла о бронхите
ни тогда и ни когда гуляла голыми
ступнями в октябре по долгопрудному
скинула кроссовки чтобы он приехал
это был психоз и ничего подспудного
это просто приступ вечный смеха
химки. вязки. третьи сутки и соседка
распутывает мои волосы
свалявшиеся в один большой колтун. брюнетка
с татуажем, вполголоса вещает
о сыне косте, я воображаю
что он оживший костяной скелет
ожившее каштановое жало
мне было двадцать пять плюс-минус лет
руки прядут волос моих шерсть
длинные ногти коронованы грибком
сейчас мне минуло уже двадцать шесть
а я минуту назад вспоминала о том
как пела она колыбельные
когда отвязали приносила ей женский чифирь
помогала менять постельное
охраняла наш хрупкий мир
курила бычки в ванной комнате
буквально фильтры, а не табак
пожалуйста, когда курите, помните
что бывает и так
потом добралась до мужского отделения
женский чифирь кстати немного другой
кусочек рафинада на банку вот и все изменения
картины шероховатым маслом. спокойно. 
не было зубной пасты, мыла рот мылом
им же голову и остальное тело
мне выдали майку, было так мило
было приятно. я ее надела. 
последний штрих — я в детоксе.
танцую с балетмейстером вальс
громадный чувак учит боксу
(кручу-верчу свои пальцы) 
решаю хранить с теплотой
(ворошу кручеными пальцами прядку) 
мысли о матери кости, о той
что пила чифирь сладкий.
моя жизнь сейчас
все еще не похожа на сказку
но в целом все классно. 
москва. много суток и лет в завязке.
впереди переменная облачность. ясно.

однажды
мама долго не забирала меня из садика, 
я уже везде посидела, даже на батарее, 
везде поболтала ногами в красных резных
сандаликах. 
за окном, как говорит бабушка, вечереет, 
нянечка пыхтит, бряцая остроносыми когтями, 
я смотрю сквозь стекло, высматривая маму:
внутренности превратились в маленький таймер, 
отколупываю краску с оконной рамы. 
детские травмы удобно баюкать окровавленными руками:
мозг, печень, кишечник, мочевой пузырь —
все как у людей, только сердце двухкамерное, 
как у рыб, холодное, но горящее, иногда дезертирует
в настоящее облачко пара. я лелею свои ночные кошмары, 
свои открытые переломы психики, 
эгерский бульвар, дом три, чебоксары, 
карма выкидывает коленца, душевные вывихи. 
поэтусторонняя эквилибристика, 
разговоры с собой, быт и мистика, 
магическое мышление, на запястьях
хвойное дерево шрамов,
каждый день сижу в подоконника пасти:
жду, когда же вернется
мама

мне нравится впервые за 5 месяцев, че получилось. но я не умею оценивать свои стихи. прям слепота в этом

мне снилось что я чайный гриб
расту потихоньку в воде
и надо мной типа нимб
свечусь я всегда и везде
расту понемногу, потребляю глюкозу
жизнь — просто сахарный рай
только зависим, зависим от дозы
без нее хоть замри-умирай
и вспомнил однажды я склизкую юность
и вспомнил чайный раствор
что породил меня в ночь полнолунья
прокисший дед-мухомор
я замер. я умер. я вновь возродился
затем я снова погиб
и ввысь поднебесную грибом я взвился
уже как ядерный гриб

нашел на раскопках секретик
прозрачный шар-попрыгунчик
песочком засыпало кеды
а небо завесили тучами

а значит небесный антракт
я жду грозовой колокольчик
а я играю в терракт
я вилкой взрываю пончик

а я играю в войну
пока ем кашу с вареньем
а я не пойму почему
все тише мамино пение

а я продолжаю играть
в съедобную перестрелку
а я продолжаю и град
сыпется мне в тарелку

а шарики скачут с небес
и видят дивные сны
а я ем геркулес
я. дитя мировой войны.

елка мерзнет посреди площади. 
март холодный. вижу в ней шлюху. 
нарядно накрашенную, пьяную, тощую, 
беспробудно веселую развалюху. 

мишурой опоясавшись, алыми
и большими, надутыми шариком, 
губищами, как апокалипсис, 
она все же сияет фонариком. 

она все еще женщина вроде бы, 
она мерзнет стоит от холода. 
у нее ведь, наверное, бесплодие. 
и иголками елка исколота. 

я смотрю на ботинки помятые, 
отражаются в них, как искорки, 
только отблески красноватые, 
только звезды не наши, космические. 

не вот эти вот, а подальше что, 
незнакомые невесомые, 
начинает свой танец размашисто
в анотомии астрономия. 

и я вижу уже не дерево, 
и не пропащую, непутевую, 
а стою и смотрю потерянно, 
на себя, на себя трехметровую. 

и откуда-то крик раскидистый, 
рокот финиста ясна сокола, 
что об землю упав, антихристом
обернется — моими осколками. 

все мы чувствуем себя елками, елками
только зеркало покорежено, 
а внутри набивочка шелкова, 
вся дрожащая и тревожная. 

я пройду мимо этой площади, 
мимо красных губ от причастия, 
пусть звонят — сегодня всенощная, 
с новым годом и новым счастием! 



ох, не знаю, чувствовала боль настоящую, пока писала, но всё не то как будто. не могу поэзию нащупать внутри себя. . .

в детстве я очень стеснялась
не самих вещей
а их имен
я краснела при слове любовь
это было чем-то запретным
а сейчас я каждый день
говорю
что люблю тебя

ты тоже будто стесняешься
своего имени
называешь себя юнгой
и я послушно киваю:
я люблю тебя, юнга

ты называешь меня овечкой
потому что это шутка
из моего стихотворения про инопланетянина
который путает слова
и я путаюсь в их порядке:
я тебя юнга люблю

однажды я ответила
что не знаю, люблю ли тебя
но думаю, я знала
просто страх был большой
а я такая маленькая
как в детстве
когда я стеснялась слова любовь

но сейчас я каждый день
говорю что
люблю тебя
и не могу наговориться

холод. утро в парке
и белые скамейки
вокруг вороны каркают
вороны-чародейки
и кружит своим варевом
зеленый пруд с отливом
клубится над ним марево
и не растет крапива
но сила колдовская
рассветом опоясана
пусть зубы она скалит
и корчится алмазами
становится так жарко
заснул котел латунный
и уточки закрякали
уточки-ведуньи

а, совсем забыла, тут уже давно я брала интервью у Антона Кобеца для ШУМа. вот, ща репостну, оно вышло, тоже уже давно!

какие-то вещи люблю, потому что их любила она —
огонь в атмосфере и молния в темноте. 
увидела вазу, шершавую, как стена, 
подумала сразу о ней и держи флешбек:

как мы на кухне пьем вино, 
обсуждаем линча, смотря на свет, 
и бокалы шершавые, как морское дно, 
я сжимаю в ладони свой амулет. 

это ее кухня, стол и бокал, 
мой арендован на один день. 
я старалась тогда избегать зеркал, 
боялась увидеть в глазах ее тень. 

а сейчас в телеграме только одна
галочка непрочитанных до сих пор
сообщений шершавых, как она сама, 
как ее гроза и ее костер

не остался на память и амулет, 
в раковине в ванной его сожгла, 
черный от него быстро стерся след, 
шершавыми пальцами его смыла я. 

и сама я шершавая из-за нее, 
вроде фактурная изнутри, 
только это все пустота-вранье, 
от ожогов молнии волдыри. 

это просто след, костровище слов, 
ее смеха, когда мне хотелось выть
и я выла, пока не писала стихов, 
а теперь этот вой заключен в субтитр. 

для слабослышащих шершавый вой
давно придумали текстовый гид
так что слышишь-не слышишь, мой
организм до сих пор продолжает выть.