чьи-то пальцы вдалеке дымятся ладаном
вечереет. меж ресниц лежит снежок
твоя тачка пахнет неразгаданным:
вроде баклажаны и чеснок
полигональный крокодил стоит-чихается
роет землю шинами японскими
станет с нас ночными самураями
городу травить историе шпионские
выхлопом ударим неприятеля
и приятеля и обывателя тем более
я вожу по зелени стены белесым шпателем
я стою перед тобою голая
это только все воображаемо
правда из окна пахнуло вдруг слегка
кажется, как будто баклажанами
а за ними шлейфом запах чеснока

she was расслабься и думой об англии girl he was напрягись и размышляй о судьбах россии boy

ощущение легкости
будто я сошла с поезда
и еду по набережной
и не хочется спать

и кровать обнимается
одеяло ласкается
простыня гладит ноги мне
а подушка мурчит

я как будто приехала
из путешествия дальнего
и не очень приятного
наконец-то домой

москва нулевых пахнет киш-мишем, 
лотки вхс, стоянка такси —
они тоже слышат, как мы с тобой дышим, 
когда убегаем от майской грозы. 
во дворе паутинка сине-зеленая
без паука, я заместо него, 
у меня есть проектор, конечно, паленый
для диафильмов, что искрят синевой. 
щелк выключателем, пятнышко-луч
глазком в новый мир мне послужил, 
воздух прозрачен, свеж и пахуч, 
так много всего, так хочется жить! 
я обрываю с ветки сирени
соцветие тайное, чтоб лепесток
исполнил желание всенепременно, 
чтоб пару нашел мой пропавший носок. 
чтоб игрушкам не снились ночью кошмары, 
тихо-спокойно, все безопасно. 
вот бы мамина шуба жила в чебоксарах —
это вообще было бы классно. 
еще мне, конечно, хочется очень
любимого зверя, может, собаку? 
крохотный песик, милый щеночек... 
нет, лучше тигра, наверное, однако. 
да, пусть из плюша, к чему предрассудки, 
принцы и принципы — одинаково сложно. 
а часы все бегут, убегают минутки, 
пока я не выросла, пожалуйста, можно? 

больше всего на свете я обожаю покупать бытовую химию. люблю запах хлорки, доместоса, звук того, как пшикает антижир. ходить босыми ногами по чистому полу. только вот начать убираться сложно...

я готова на коленях
повторять расхожи строки
чтобы только день весенний
ты увидел, одинокий
чтобы только улыбнулся
и коснулся тебя взглядом
вместо рук прошелестевший
мимо пущенный снаряд
вместо ласки материнской
вместо гулкой благодати
может быть на украинской
на земле лишь погибать
но я буду так молиться
но я буду так стараться
чтобы ты весенних птиц
чтоб увидел еще раз.

карамель топит и паром
льется она по рукам
идет леденцовый селхарм
идет пузырится канканом
кажется пряничным пупсом
покрытым седой глазурью
расплавленном чупа-чупсом
плачут глазки лазурные
высится в поднебесье
широкая синяя твердь
а оля мечтает
о шоколадной смерти
о шоколадной жизни
ей тяжело мечтать
оля о ней не знает
или не хочет знать
жизнь бывает не сладкой 
выше сахарный нос
шугаринг это гладко
но это не стоит слез

надо иногда чувствовать себя лошарой
сказать я дурак я лох я дурачок
я дебил
а потом поехать на концерт алексея шмелева
и сказать ему
нет, я не лох
я твой фанат

Максим Булатов

(отредачила старый текст)

лучшая женщина в моей жизни


меня пиздили ногами восемь санитаров
обнаженную на пыльном кафельном полу
мне было не больно я смеялась хохотала
откатилась и они продолжили в углу.
закричала мол не бейте лучше обоссыте,
и они загоготав вкололи галоперидола.
я тогда не помышляла о бронхите
ни тогда и ни когда гуляла голыми
ступнями в октябре по долгопрудному
скинула кроссовки чтобы он приехал
это был психоз и ничего подспудного
это просто приступ вечный смеха
химки. вязки. третьи сутки и соседка
распутывает мои волосы
свалявшиеся в один большой колтун. брюнетка
с татуажем, вполголоса вещает
о сыне косте, я воображаю
что он оживший костяной скелет
ожившее каштановое жало
мне было двадцать пять плюс-минус лет
руки прядут волос моих шерсть
длинные ногти коронованы грибком
сейчас мне минуло уже двадцать шесть
а я минуту назад вспоминала о том
как пела она колыбельные
когда отвязали приносила ей женский чифирь
помогала менять постельное
охраняла наш хрупкий мир
курила бычки в ванной комнате
буквально фильтры, а не табак
пожалуйста, когда курите, помните
что бывает и так
потом добралась до мужского отделения
женский чифирь кстати немного другой
кусочек рафинада на банку вот и все изменения
картины шероховатым маслом. спокойно. 
не было зубной пасты, мыла рот мылом
им же голову и остальное тело
мне выдали майку, было так мило
было приятно. я ее надела. 
последний штрих — я в детоксе.
танцую с балетмейстером вальс
громадный чувак учит боксу
(кручу-верчу свои пальцы) 
решаю хранить с теплотой
(ворошу кручеными пальцами прядку) 
мысли о матери кости, о той
что пила чифирь сладкий.
моя жизнь сейчас
все еще не похожа на сказку
но в целом все классно. 
москва. много суток и лет в завязке.
впереди переменная облачность. ясно.

однажды
мама долго не забирала меня из садика, 
я уже везде посидела, даже на батарее, 
везде поболтала ногами в красных резных
сандаликах. 
за окном, как говорит бабушка, вечереет, 
нянечка пыхтит, бряцая остроносыми когтями, 
я смотрю сквозь стекло, высматривая маму:
внутренности превратились в маленький таймер, 
отколупываю краску с оконной рамы. 
детские травмы удобно баюкать окровавленными руками:
мозг, печень, кишечник, мочевой пузырь —
все как у людей, только сердце двухкамерное, 
как у рыб, холодное, но горящее, иногда дезертирует
в настоящее облачко пара. я лелею свои ночные кошмары, 
свои открытые переломы психики, 
эгерский бульвар, дом три, чебоксары, 
карма выкидывает коленца, душевные вывихи. 
поэтусторонняя эквилибристика, 
разговоры с собой, быт и мистика, 
магическое мышление, на запястьях
хвойное дерево шрамов,
каждый день сижу в подоконника пасти:
жду, когда же вернется
мама

мне нравится впервые за 5 месяцев, че получилось. но я не умею оценивать свои стихи. прям слепота в этом

мне снилось что я чайный гриб
расту потихоньку в воде
и надо мной типа нимб
свечусь я всегда и везде
расту понемногу, потребляю глюкозу
жизнь — просто сахарный рай
только зависим, зависим от дозы
без нее хоть замри-умирай
и вспомнил однажды я склизкую юность
и вспомнил чайный раствор
что породил меня в ночь полнолунья
прокисший дед-мухомор
я замер. я умер. я вновь возродился
затем я снова погиб
и ввысь поднебесную грибом я взвился
уже как ядерный гриб

нашел на раскопках секретик
прозрачный шар-попрыгунчик
песочком засыпало кеды
а небо завесили тучами

а значит небесный антракт
я жду грозовой колокольчик
а я играю в терракт
я вилкой взрываю пончик

а я играю в войну
пока ем кашу с вареньем
а я не пойму почему
все тише мамино пение

а я продолжаю играть
в съедобную перестрелку
а я продолжаю и град
сыпется мне в тарелку

а шарики скачут с небес
и видят дивные сны
а я ем геркулес
я. дитя мировой войны.

елка мерзнет посреди площади. 
март холодный. вижу в ней шлюху. 
нарядно накрашенную, пьяную, тощую, 
беспробудно веселую развалюху. 

мишурой опоясавшись, алыми
и большими, надутыми шариком, 
губищами, как апокалипсис, 
она все же сияет фонариком. 

она все еще женщина вроде бы, 
она мерзнет стоит от холода. 
у нее ведь, наверное, бесплодие. 
и иголками елка исколота. 

я смотрю на ботинки помятые, 
отражаются в них, как искорки, 
только отблески красноватые, 
только звезды не наши, космические. 

не вот эти вот, а подальше что, 
незнакомые невесомые, 
начинает свой танец размашисто
в анотомии астрономия. 

и я вижу уже не дерево, 
и не пропащую, непутевую, 
а стою и смотрю потерянно, 
на себя, на себя трехметровую. 

и откуда-то крик раскидистый, 
рокот финиста ясна сокола, 
что об землю упав, антихристом
обернется — моими осколками. 

все мы чувствуем себя елками, елками
только зеркало покорежено, 
а внутри набивочка шелкова, 
вся дрожащая и тревожная. 

я пройду мимо этой площади, 
мимо красных губ от причастия, 
пусть звонят — сегодня всенощная, 
с новым годом и новым счастием! 



ох, не знаю, чувствовала боль настоящую, пока писала, но всё не то как будто. не могу поэзию нащупать внутри себя. . .

в детстве я очень стеснялась
не самих вещей
а их имен
я краснела при слове любовь
это было чем-то запретным
а сейчас я каждый день
говорю
что люблю тебя

ты тоже будто стесняешься
своего имени
называешь себя юнгой
и я послушно киваю:
я люблю тебя, юнга

ты называешь меня овечкой
потому что это шутка
из моего стихотворения про инопланетянина
который путает слова
и я путаюсь в их порядке:
я тебя юнга люблю

однажды я ответила
что не знаю, люблю ли тебя
но думаю, я знала
просто страх был большой
а я такая маленькая
как в детстве
когда я стеснялась слова любовь

но сейчас я каждый день
говорю что
люблю тебя
и не могу наговориться

холод. утро в парке
и белые скамейки
вокруг вороны каркают
вороны-чародейки
и кружит своим варевом
зеленый пруд с отливом
клубится над ним марево
и не растет крапива
но сила колдовская
рассветом опоясана
пусть зубы она скалит
и корчится алмазами
становится так жарко
заснул котел латунный
и уточки закрякали
уточки-ведуньи