«Помню, например, одну ночь ранней весной в Крыму. Было уже поздно; вдруг меня зовут к телефону. Подхожу и слышу бас Чехова:

— Милсдарь, возьмите хорошего извозчика и заезжайте за мной. Поедем кататься.
— Кататься? Ночью? — удивился я. — Что с вами, Антон Павлович?
— Влюблён.
— Это хорошо, но уже десятый час… И потом — Вы можете простудиться…
— Молодой человек, не рассуждать-с!

Я с удовольствием повиновался и через десять минут был уже в Аутке. В доме, где зимою Чехов жил только с матерью, была, как всегда, мертвая тишина и темнота, — только из комнаты Евгении Яковлевны пробивался сквозь дверную щель свет, да тускло горели две свечки в кабинете, теряясь в полумраке. И, как всегда, у меня сжалось сердце при виде этого тихого кабинета, где для Чехова протекло столько одиноких зимних вечеров, полных, можетъ быть, горьких дум о судьбе, так богато одарившей его, развернувшей перед его глазами всю прелесть мира и так зло посмеявшейся над ним.

— Какая ночь! — сказал он мне с необычной даже для него мягкостью и какой-то грустной радостью, встречая меня на пороге кабинета. — А дома — такая скука! Только и радости, что затрещит телефон, да Софья Павловна спроситъ, что я делаю, а я отвечу: мышей ловлю. Поедемте, в Орианду. Простужусь — наплевать!

Ночь была, правда, удивительная, — теплая, тихая, с ясным месяцем, с легкими белыми облаками, с редкими лучистыми звёздами в голубом, глубоком небе. Экипаж мягко катился по белому шоссе, и, обвеянные тишиною ночи, мы молчали, глядя на блестевшую тусклым золотом равнину моря... А потом пошел лес с легкими узорами теней, похожими на паутину, но уже по-весеннему нежный, красивый и задумчивый... Потом зачернели толпы гигантов-кипарисов, величаво возносившихся к лучистым звёздам. И когда мы оставили экипаж и тихо пошли под ними, мимо голубовато-бледных в лунном свете развалин дворца, Чехов внезапно сказал мне:

— Знаете, сколько лет еще будутъ читать меня? Семь.
— Почему семь? — спросил я.
— Ну, семь с половиной.
— Вы поэт, Антон Павлович, — сказал я. — А то, в чем есть поэзия, живёт долго и чем дальше, тем все сильнее... как хорошее вино.

Он ничего не ответил, но когда мы сели где-то на скамью, с которой снова открылся вид на блестящее в месячном свете море, он скинул пенснэ и, поглядев на меня добрыми и усталыми глазами, сказал:

— Поэтами, милостивый государь, считаются только те, которые употребляютъ такие слова, как «серебристая даль», «аккорд» или «на бой, на бой, в борьбу со тьмой!»
— Вы грустный сегодня, Антон Павлович, — сказал я, глядя на его простое, доброе и прекрасное лицо, слегка бледное от лунного света.

Опустив глаза, он задумчиво копал концом палки мелкие камешки, но когда я сказал, что он грустен, он шутливо покосился на меня.

— Это вы грустны, — ответил он. — И грустны оттого, что потратились на извозчика.
А потом серьезно прибавил:
— Читать же меня будут все-таки только семь лет, а жить мне осталось и того меньше: шесть. Не говорите только об этом одесским репортерам...

На этот раз, он ошибся: он прожил гораздо меньше...

Умер он спокойно, без страданий, среди тишины и красоты летнего рассвета, который он всегда так любил. И когда умер, «необыкновенно довольное, почти счастливое выражение появилось на его сразу помолодевшем лице...» Смерть его не была для меня полной неожиданностью, а тому, что его будутъ читать «семь лет», конечно, смешно верить. И все-таки мысль, что он, которого я так ясно вижу сидящим рядом со мною на скамье в эту незабвенную ночь в Орианде, лежит теперь в земле, где -то здесь близко, в могиле на кладбище Ново-Девичьего монастыря, — кажется мне невыразимо нелепой, дикой, ошеломляющей...»
   
Москва.
Сентябрь 1904 г.
«О Чехове»
Иван Алексеевич Бунин