Пожалуй, начну с плохого, расскажу о «побочке», то есть о моих страданиях. Я опять ощутила себя ребёнком, которого родители привели в магазин «Детский мир» и сказали, что я могу выбрать только одну игрушку, в то время как мне хотелось скупить буквально весь магазин. Это эффект коробки шоколадных конфет ассорти. Невозможно съесть только одну конфетку, обязательно хочется попробовать все остальные, ведь они же разные. Так и я. Мне хотелось увезти с собой буквально половину представленного ассортимента - начиная от поэзии и заканчивая безумно красивыми альбомами.
Других серьёзных минусов я не заметила.
Если коротко, то мне посчастливилось познакомиться ещё с несколькими интересными людьми. Познакомилась с несколькими издателями, которые рассказывали о своих новинках, и мне теперь обязательно хочется их почитать. Пока ещё не знаю, о чём вам расскажу, но надеюсь, таких интересностей будет много.
Прослушано было ещё около пятнадцати выступлений. Хотя несколько из них - только кусочками, потому что надо было успеть захватить хотя бы немного из параллельного выступления. Это, конечно же, огорчало, так как приходилось буквально отрывать себя от интересной беседы, презентации или лекции, чтобы успеть познакомиться со следующим спикером.
Обязательно расскажу об одном потрясающем журнале, о котором я раньше ничего не слышала, но который покорил меня своей начинкой, тем, с каким вниманием к теме он сделан, и масштабом контента. Если бы не «Башня», возможно, я бы о нём даже не узнала.
В общем, прощаюсь с «Башней» с кучей впечатлений и огромным списком того, что теперь нужно прочитать. Уже начала исследовать свои хотелки на предмет электронных копий, потому что увезти всё желаемое в физических экземплярах было просто невозможно. Так что надеюсь, мне будет о чём вам рассказать и чем с вами поделиться.
@praguebooktower

​​Первая книга, о которой мне хочется рассказать после Пражской книжной башни, - «Волшебная страна и её окрестности» Николая Эппле, специалиста по истории английской литературы.
Начать, пожалуй, стоит с самого издания. Книга невероятно красивая, её приятно держать в руках. Богато иллюстрированная, прекрасно оформленная, она сама по себе выглядит как маленький праздник на книжной полке или прикроватном столике. Ее хочется не только читать, но и время от времени просто перелистывать.
Это авторский сборник эссе о тринадцати английских писателях XIX–XXI веков, чьи имена, по мнению Эппле, составляют своеобразный канон Волшебной страны. Жанровые границы здесь достаточно широки - от сказки до фэнтези, а компания подобралась впечатляющая: Джордж Макдональд, Льюис Кэрролл, Кеннет Грэм, Алан Александр Милн, Гилберт Кит Честертон, Чарльз Уильямс, Клайв Стейплз Льюис, Джон Рональд Руэл Толкин, Терри Пратчетт, Филип Пулман, Сюзанна Кларк, Джоан Роулинг и Антония Байетт.
Разумеется, сразу возникает вопрос: почему именно эти тринадцать? Эппле объясняет принципы своего отбора, хотя и признаёт, что провести границу Волшебной страны совсем не просто, а достойных кандидатов на место в ней гораздо больше. Мне особенно интересным показался его взгляд на само понятие детства, на его историческую изменчивость и «подвижность». Автор напоминает: «Детство, как и многое другое, без чего сегодня трудно себе представить мир, «выдумали» Руссо и романтики в самом конце XVIII века…»
Эта мысль многое меняет и в нашем восприятии сказки. То, что сегодня мы привычно отправляем на полку с детской литературой, далеко не всегда создавалось исключительно, а иногда и вообще, для детей. И, как мне кажется, именно такой взгляд во многом объясняет выбор писателей для этой книги. Их объединяет не столько принадлежность к «детской литературе», сколько способность при помощи фантазии создавать собственное «Вторичное творение» из «Первичного творения», то есть окружающей реальности, причём цели этого превращения оказываются вполне взрослыми.
Именно этому в значительной степени посвящены главы книги: зачем каждому из этих писателей понадобилась собственная Волшебная страна и откуда она появилась. Иногда ответ приходится искать в детстве автора, иногда в его гораздо более позднем, взрослом опыте. Поэтому Эппле постоянно движется между биографией и текстом. Одним писателям достаются довольно подробные биографические экскурсы, другим более короткие, но за ними обязательно следует попытка понять, как жизненный опыт превращается в литературный мир и почему этот мир принимает именно такую форму.
Мне лично первая часть книги, до перехода к современным авторам, показалась более объёмной и увлекательной. Возможно, потому, что там особенно хорошо работает соединение биографии, истории литературы и анализа текста: начинаешь видеть за знакомыми с детства книгами совсем другие истории их появления.
А последняя глава, об Антонии Байетт, произвела на меня несколько противоположный эффект: её оказалось слишком мало. Она только успела разыграть аппетит и воображение - и закончилась.
Так что книгу я закрыла с довольно конкретным пожеланием: очень хочется продолжения. И желательно, чтобы оно началось с большой, обстоятельной главы об Антонии Байетт.

Когда доберусь до диска с фотографиями, покажу несколько моих снимков мест, связанных с историями, рассказанными в этой книге. Точно будут Милн, Толкин, Льюис и Роулинг. И Грэм, по-моему, тоже есть.

Ну что, шорт-лист Букера готов. Я собираюсь прочитать третью книгу и две последние.
А вы уже что-нибудь читали из этого списка или, может быть, собираетесь? Если читали, поделитесь впечатлениями, очень интересно, совпадет ли наш выбор.

​​Пока я все ещё катаюсь по Европам, покажу вам ещё кое-что интересное. Для нас, книжников, имя человека, связанного с этим объектом, невероятно важно.
Этот огромный лист, подвешенный в Страсбургском соборе Нотр-Дам, это часть временной экспозиции - самая большая в мире напечатанная страница Библии Гутенберга: увеличенное воспроизведение первой страницы Евангелия от Иоанна из знаменитой 42-строчной Библии.

«In principio erat Verbum…» - «В начале было Слово …».

Трудно придумать более подходящую фразу для иллюстрации работы человека, оказавшего такое огромное влияние на печатное слово.
Размер листа впечатляет - 5 × 7,2 метра. И еще впечатляет то, что это не современный баннер и не фотографическая репродукция, а отпечатанная страница типографским способом. Представляете, какую махину надо было создать, чтобы отпечатать один этот лист! Для этого использовали огромную деревянную печатную форму, изготовленную с помощью компьютерной гравировки. Сам оттиск сделали в прошлом году в Майнце, родном городе Гутенберга.
Со Страсбургом Гутенберга связывает собственная важная история. Он несколько лет жил и работал здесь в 1430-х - начале 1440-х годов, ещё до того, как в Майнце появилась его знаменитая Библия. Здесь он проводил эксперименты и технические разработки, предшествовавшие печати подвижными литерами. Поэтому эта экспозиция символически соединяет Страсбург и Майнц - два города, сыгравших ключевую роль в истории изобретения Гутенберга.
В комментариях оставлю еще несколько фотографий.

​​Вчера в Париже я совершенно случайно попала на презентацию книги избранных стихов Дмитрия Веденяпина «Мерещатся ответы» в легендарной YMCA-Press, где я уже успела побывать в начале месяца на выставке к столетнему юбилею издательства.
Это уже второе случайное попадание на литературный вечер в Париже за последнюю неделю. Правда, эта «случайная» встреча начала случайно планироваться ещё в Праге, где меня на неё случайно пригласили. Так что степень её случайности, конечно, можно поставить под сомнение, но мне всё равно нравится думать, что Париж каким-то образом сам устраивает мне литературную программу.
Так получилось, что снимать видео и фотографировать во время вечера мне было нечем. Но к моменту подписания книги это самое «чем» уже появилось, поэтому фотография подписания моего экземпляра у меня всё-таки есть.
В комментариях оставлю ссылку на разговор двух Дмитриев, Веденяпина и Макарова. Про саму поэзию Дмитрия Веденяпина писать не буду. Если вам интересно, и вы с его стихами ещё не знакомы, я бы очень советовала прежде всего его послушать. Лично меня то, как он читает, совершенно завораживает. В его чтении есть какой-то особый ритм, при котором перестаёшь отвлекаться на всё вокруг и просто следуешь за голосом и текстом. Получается своеобразная медитация погружения в стихи. Мне кажется, Дмитрий Веденяпин как раз из тех поэтов, которых обязательно нужно хотя бы однажды услышать в авторском исполнении.
И я ужасно рада, что мне посчастливилось побывать на этом вечере именно в ИМКЕ. Всё-таки место добавляет происходящему ещё одно измерение. Издательство, через которое прошла огромная часть истории русской литературы в эмиграции, продолжает оставаться живым литературным пространством, где выходят книги, встречаются писатели и читатели, разговаривают о литературе и читают стихи.
А вообще, если вы живёте в Париже или его окрестностях и до сих пор не знали, что в ИМКЕ проходят литературные вечера, то теперь знаете. И ещё знайте, что я вам ужасно завидую, но исключительно по-хорошему. Надеюсь, вы станете их постоянными гостями, за себя и немножко за меня тоже.
А для себя я надеюсь на другое: когда в следующий раз вернусь в Париж, мне опять вот так, совершенно «случайно», посчастливится попасть в ИМКУ на какой-нибудь прекрасный литературный вечер.
И ещё оставлю в комментариях ссылку на рассказ Ивана Толстого об истории издательства и юбилейной выставке. Если вы мало знаете об YMCA-Press, очень советую, за сто лет существования издательства через него прошла такая часть истории русской литературы XX века, что само это место воспринимается почти как литературный архив, который продолжает жить.
Ну и, разумеется, уйти из книжного магазина с одной только подписанной книгой я не смогла. Кое-какие сокровища я себе там тоже прикупила. Ровно столько, сколько в чемодан смогу впихнуть. Но о них, возможно, как-нибудь в другой раз.

«Спецпоселение Неясыть», Татьяна Калинина
На Пражской книжной башне я познакомилась с писательницей и издательницей Татьяной Калининой. Она рассказала мне о книге, которую привезла на презентацию, и предложила её почитать. Сюжет связан с событиями репрессий 1930–1931 годов в России, а точнее с раскулачиванием, высылками и спецпоселениями.
История начинается с рассказа о мальчишках, чьи семьи были раскулачены, а сами они в результате оказались в детском доме. Бывает такое: только жизнь вроде бы начинает налаживаться, и вдруг - очередная чёрная полоса. Так происходит и с двумя героями этого повествования: вместо летнего пионерского лагеря их отправляют в спецпоселение. И их история начинает переплетаться с другой - историей о жизни людей, оказавшихся там раньше. Хотя, пожалуй, слово «жизнь» здесь не совсем уместно. Скорее, это история выживания, постоянного цепляния за жизнь в условиях, в которых человеческая жизнь почти невозможна, да и ничего не стоит. Слово «жизнь» применительно к спецпоселению всё время хочется взять в кавычки. Потому что жизнь там сводится к довольно простому набору действий: не замёрзнуть, заработать на еду, не заболеть, дотянуть до следующего дня. Но человек довольно странно устроен. Даже когда существование сведено практически к физиологии, он всё равно умудряется дружить, ревновать, обижаться, влюбляться, надеяться и строить какие-то планы.
На презентации Татьяна говорила о том, что эта книга для неё очень личная и важная, это попытка отрефлексировать историю собственной семьи и через неё историю страны в целом. Это возможность вернуть голоса тем, кто в большой истории слишком часто остаётся безымянным. За словами «раскулачивание», «спецпереселенцы», «репрессии» очень легко перестать видеть отдельных людей. А здесь у них снова появляются лица, характеры, страхи, надежды, привязанности и маленькие повседневные радости, которые каким-то невероятным образом продолжают существовать даже там, где, казалось бы, для них совсем не осталось места.
Чтобы показать, что происходило с непокорными - например, с теми, кто не хотел вступать в колхоз, автор использует очень страшную метафору. В голодный год неясыть выбирает среди собственных птенцов самого непоседливого, того, кто чаще других выглядывает из гнезда, убивает его и скармливает остальным. Другие птенцы, напуганные увиденным, «отворачиваются и зажимают глаза».
Речь здесь не только об уничтожении одного непокорного. Речь о том, что происходит с теми, кто остаётся. Неясыти нужно сделать это на глазах у остальных птенцов. Смысл не только в наказании одного, а в воспитании всех остальных. Страх становится способом управления, а чужая гибель - предупреждением всем остальным: не высовывайся из гнезда, не задавай вопросов, не пытайся сопротивляться. Такой образ сложно забыть или развидеть.
При этом книга не превращается в простое перечисление ужасов. Скорее здесь большая история показана через частную человеческую жизнь. И тогда спецпоселение Неясыть оказывается гораздо больше конкретного места. Оно становится моделью мира, в котором довольно быстро усваивается простое правило: безопаснее не высовывать голову из гнезда. Но тут возникает вопрос (или бесконечное множество вопросов): а что происходит с теми птенцами, которые остались в гнезде? Что они передадут своим детям, и сколько поколений должно пройти, прежде чем кто-нибудь снова решится выглянуть наружу? Это наводит меня ещё на одну мысль: книга Татьяны Калининой не только о раскулачивании и репрессиях, но ещё и о последствиях страха. Само событие когда-нибудь заканчивается. А выученное правило «не высовывайся» может жить гораздо дольше.
Учитывая язык, которым написана книга, и стилистику подачи материала, мне кажется, что в первую очередь она заинтересует людей, только вступающих во взрослую жизнь. Текст говорит о сложных и эмоционально тяжёлых вещах понятно и доступно, не упрощая при этом сами события и не лишая их эмоциональной силы.

Перечитывая «Миф о вечном возвращении» Мирчи Элиаде, я в очередной раз задумалась о том, насколько велика наша способность переделывать собственную память и со временем начинать верить в созданную нами же версию прошлого.
Элиаде приводит поразительный пример: события, произошедшие всего несколько десятилетий назад, уже успели превратиться в легенду, действие которой словно разворачивалось в каком-то далёком, мифологическом прошлом. И это происходило несмотря на то, что ещё были живы люди, «помнившие» подлинные обстоятельства случившегося. Коллективная память оказалась способна не просто забывать детали, а перестраивать событие целиком, подчиняя его более понятному и привычному повествовательному шаблону.
Такое рождение мифов - страшная штука. Нам хочется думать, что наличие фотографий, видеозаписей, документов и свидетельств очевидцев защищает современную историю от подобных превращений. Но, возможно, человеческая память изменилась гораздо меньше, чем способы её фиксации. Мы по-прежнему отбираем одни факты, забываем другие, достраиваем недостающее и постепенно создаём историю, которая кажется нам более цельной и осмысленной, чем реальность.
И сегодня, 7 октября, особенно страшно думать о том, что события 7 октября 2023 года тоже могут со временем превратиться в очередной миф: обрасти позднейшими интерпретациями, удобными объяснениями и версиями, всё меньше связанными с тем, что действительно произошло. Страшно, как легко искажается реальность и превращается в легенду.

​​«Письма Баламута», К. С. Льюис
Обычно люди начинают знакомство с творчеством Льюиса с «Хроник Нарнии», но моё знакомство с ним началось много лет назад именно с этой книги. Читала её уже несколько раз, и каждый раз смешно, как в первый. Этот экземпляр увезла из его родной ИМКИ. Надеюсь, что мои похихикивания и зачитывание вслух, дабы и другим была радость, не мешали соседям по самолёту отдыхать. А я провела несколько замечательных часов за чтением этой малышки, пока летела, и даже не заметила, как пролетело время.
Как и в «Хрониках Нарнии», Льюис использует приём переворачивания привычных представлений с ног на голову, предлагая взглянуть на них с неожиданной стороны. Возможно, именно такой непривычный ракурс позволяет ярче увидеть то, что в силу своей обыденности мы перестали замечать.
В этой книге Льюис исследует природу человеческих поступков глазами чёрта. Главный герой, демон по имени Баламут, пишет письма своему племяннику Гнусику. Гнусик ещё молод и неопытен, а потому нуждается в наставлениях старшего родственника, чтобы преуспеть в своей демонической карьере. Баламут наставляет племянника на путь истинный, разумеется, в дьявольском понимании этого выражения, объясняя ему, как лучше всего искушать своего подопечного, именуемого Пациентом.
Баламут не скупится на наставления и окучивает самые разные сферы жизни Пациента, прибегая к всевозможным бюрократическим уловкам, чтобы как можно эффективнее и с большим размахом погубить человеческую душу. В своих наставлениях Гнусику Баламут постоянно напоминает, что то, что для человека является духовным спасением, для демона оборачивается настоящей катастрофой, и наоборот. Поэтому читателю приходится всё время проделывать интеллектуальную операцию по переворачиванию сказанного с ног на голову. Например, если Баламут наставляет Гнусика внушить Пациенту, что чего-то делать не следует, это означает, что именно это человеку и нужно делать. Иногда такие перевёртыши оказываются весьма изысканными и требуют немалых интеллектуальных усилий, но такой способ повествования позволяет автору избежать нравоучительного тона.
Баламут объясняет, что для того, чтобы достичь наивысшего успеха в демоническом ремесле, в человеке надо хорошенько разогревать такие чувства, как раздражение и тщеславие, подталкивать его к самообману и т. д. А главное правило демонов заключается в том, что преступления вовсе не обязательно должны быть великими. Конечно, убийство, насилие и предательство высоко котируются по дьявольской шкале, но для достижения высшего пилотажа в дьявольском искусстве совсем не обязательно прибегать к таким радикальным мерам. Гораздо изящнее и искуснее как можно медленнее и незаметнее помочь человеку потерять человеческий облик через накопление всяких мелких прегрешений, ну, например, раздражения на близких, мелкой зависти, высокомерия и даже прокрастинации.
В общем, это было моё вам напоминание и предупреждение, чтобы вы смотрели в оба и прислушивались к тому, что вам там нашёптывает ваш Гнусик. А я пошла поработаю и поборюсь с прокрастинацией, а то… бес его знает.

В журнале «Дискурс» вышла моя статья о четырёх очень разных книгах.
В «Путешествии в поисках солнца» Ольги Мармотты (издательство ISIA Media Verlag) главные герои, Сурок и Заяц, путешествуют по Европе, наслаждаются едой и искусством и пытаются сохранить радость жизни на фоне случившийся в их жизни катастрофы.
«Поезд на Бали» Евгении Урсу (издательство Freedom Letters @freedomltrs) рассказывает о семье, вынужденной покинуть свой дом и о болезненных утратах.
«Двадцать минут тишины» Элен Бессет (издательство Бабель @babelbookstlv) начинается как детектив об убийстве, в котором обвиняют пятнадцатилетнего подростка, но превращается в необычный литературный эксперимент о правде, лжи и ненадёжности свидетельств.
А «Красная книга» Полины Барсковой (издательство Tamizdat Project) - это поэтическая проза о памяти, эмиграции и людях, которых уже нет, но которые продолжают жить в наших воспоминаниях.
Что объединяет эти книги и чем каждая из них интересна, рассказываю в статье «Шесть чемоданов, один труп и поиски солнца».
Читать статью в «Дискурсе» (https://discours.io/articles/culture/six-suitcases-and-the-sun). В статье есть активные ссылки на магазины, в которых можно купить эти книги.

​​Сейчас вокруг искусственного интеллекта и литературы много разговоров, споров и даже скандалов. Можно ли с помощью ИИ писать художественные тексты? Кому в таком случае принадлежит созданное? Можно ли считать ИИ соавтором? И где вообще проходит граница между автором и инструментом? Мне же во всей этой истории интереснее всего поразмышлять о самом понятии авторства. Потому что, если посмотреть на историю литературы, довольно быстро выясняется, что с ним и до появления ИИ всё было не так просто. Например, размышления на эту тему можем начать с устной эпической традиции. Эпический поэт не запоминал однажды услышанный текст, чтобы потом воспроизвести его слово в слово. Он каждый раз создавал его заново, используя знакомые сюжеты, формулы, эпитеты и образы. Одно слово или формула могут потянуть за собой целую цепочку ассоциаций. Тот же гомеровский «хитроумный» Одиссей - это ведь не просто характеристика героя. За этим эпитетом сразу возникает целый набор его поступков, качеств и способов действовать. Получается, что такие формулы работают как своеобразные узлы памяти: помогают восстановить не конкретную фразу, а целую сеть связанных с ней смыслов. Теперь рассмотрим роль слушателя. Слушатели тоже знают эту систему. Им не нужно рассказывать всё. Имя, эпитет, намёк на какое-то мифологическое событие и в памяти уже разворачиваются другие истории. Получается, что смысл возникает не только в голове поэта и даже не только в произнесённом тексте. Он рождается где-то между исполнителем, традицией и аудиторией.
Уже здесь мы видим, очень интересные параллели с ИИ. Языковая модель тоже работает не с изолированными словами. Одно слово или выражение может повести текст сразу в несколько направлений, а то, какое из них реализуется, зависит от контекста. Конечно, человеческая память и машинная обработка информации устроены принципиально по-разному, и я совсем не хочу их уравнивать. Но сама эта рифма мне кажется любопытной: новый текст возникает не из пустоты, а из выбора, комбинации и преобразования уже существующих языковых и смысловых структур.
Есть и другая параллель, которая мне очень нравится, смешная такая параллель с древнегреческими богами. Греческие боги антропоморфны. Они похожи на людей, у них человеческие желания, страсти и слабости, они ссорятся, ревнуют, обманывают, и дальше по списку человеческих характеристик. И всё-таки людьми они не являются. Их возможности находятся далеко за пределами человеческих. Мне кажется, в нашем отношении к ИИ есть что-то похожее. Он говорит с нами человеческим языком, может рассуждать, спорить, шутить, утешать, имитировать разные голоса и способы письма. И поэтому очень легко начать приписывать ему человеческие свойства. Хотя за всем этим нет человеческого сознания и человеческого опыта, точно так же как с древнегреческими богами.
Эту аналогию можно продолжить. У богов есть способность менять облик. Например, они могут появиться перед героем в человеческом образе, божество может действовать через посредника, и участники событий не всегда понимают, с кем или с чем они на самом деле имеют дело. ИИ тоже удивительно легко меняет роли: сейчас он редактор, через минуту критик, потом рассказчик, преподаватель или собеседник. При этом никакой устойчивой человеческой личности за этими ролями нет, она каждый раз возникает внутри конкретного взаимодействия.

Продолжение в комментариях

Пожалуй, если попросить читающего человека назвать несколько книг, в которых дом становится одной из центральных тем или играет важную роль в сюжете, особого труда это не составит. На ум сразу приходят «Белая гвардия» Михаила Булгакова, «Дом на набережной» Юрия Трифонова, «Падение дома Ашеров» Эдгара Аллана По, «Холодный дом» Чарльза Диккенса, «Будденброки» Томаса Манна, «Дом духов» Исабель Альенде, «Кукольный дом» Генрика Ибсена. И этот список можно продолжать ещё очень долго. Однако в моей небольшой подборке речь пойдёт не об этих и других произведениях, давно занявших своё место в истории мировой литературы, а о книгах, которые, возможно, пока не так хорошо знакомы читателям.
Пока планирую рассказать о трёх книгах, а дальше посмотрим, будет ли к этой теме интерес. Начну с книги Даниэля Шрайбера «Чувство дома». Некоторые темы, которые затрагивает автор (и остальные авторы этой подборки), мне очень созвучны. Возможно, они найдут отклик и у многих других, у тех, кто по собственному выбору или в силу обстоятельств не может жить или продолжать жить там, где хотелось бы.

«Быть может, на самом деле мы гораздо чаще оказываемся там, где нам нужно быть, чем нам кажется.» Современный мир становится всё более мобильным, и, по мнению немецкого писателя Даниэля Шрайбера, в будущем эта тенденция будет только усиливаться. В этом контексте его книга «Чувство дома» приобретает особую актуальность. В условиях такой мобильности всё сложнее становится понять, что именно мы считаем своим домом. Шрайбер начинает свою книгу с попытки разобраться, что такое тоска по дому. В своих размышлениях он обращается ко многим интересным, порой довольно неожиданным авторам: философам, психологам, антропологам. Например, рассуждая о базовых человеческих потребностях, он отсылает нас не к А. Маслоу с его знаменитой теорией иерархии потребностей, а к индийско-американскому антропологу Арджуну Аппадураи, который говорил о том, что желание иметь свой дом является «базовой человеческой потребностью в локализации». Отталкиваясь от этой идеи, Шрайбер исследует, как чувства защищённости и надёжности формируют само представление о доме. Однако, как он отмечает, стремление обрести это чувство иногда может привести к противоположному результату: превращению идеи дома в опасную догму, в своего рода ортодоксию.
Далее он обращается к чувству дома как к идее, к представлению о доме. Он допускает, что мы можем тосковать по дому, которого у нас на самом деле никогда и не было. Возможно, эта тоска связана не столько с конкретным местом, сколько с потребностью чувствовать себя где-то своим. Здесь возникает и вопрос укоренения, эмоционального срастания с домом. Как писала французский философ Симона Вейль, «укоренение – это, быть может, наиболее важная и наименее признанная потребность человеческой души». Ведь чувство принадлежности к определённому сообществу составляет важную часть нашей коллективной идентичности, а утрата этой связи может привести к потере ощущения собственного «я» и, как следствие, чувства дома.
Но что происходит с этим чувством принадлежности в мире, где человек всё реже оказывается надолго связан с одним местом? Шрайбер пишет, что в книге «Радикант» французский теоретик Николя Буррио обращается к образу современного кочевника, человека, который постоянно находится в движении и как будто никогда не присутствует полностью там, где находится. С одной стороны, усиливающаяся глобализация открывает перед человеком всё больше возможностей, но с другой - может приводить к утрате чувства собственной идентичности и внутренней устойчивости. Ещё до прочтения этой книги, размышляя об этом противоречии, я долго пыталась найти подходящее слово для описания этого процесса. У меня было несколько вариантов, но формулировка Шрайбера кажется мне более ёмкой и всеобъемлющей. Он использует термин «процесс дробления». «Если в недавнем прошлом люди, родившись в определенной географии или социальном круге и классе, как правило – в том числе эмоционально, – оставались привязанными к ним, в наши дни самопонимание и чувство принадлежности на удивление часто подвергаются процессам дробления».
На фоне этой раздробленности особенно важным становится вопрос о том, как человек может вновь обрести чувство дома. Идея книги сводится к тому, что дом - это место, где человек останавливается, замедляется и перестаёт убегать или двигаться к чему-то. Место, где он обретает себя, что бы это обретение для него ни значило. Таких домов у человека может быть даже несколько. Для наглядности Шрайбер приводит примеры из собственной биографии, рассказывает о своих поисках. Мне эти автобиографические вставки показались достаточно умеренными и сбалансированными. Не создавалось впечатления, что читаешь очередной автофикшн, а всё же эссе на тему дома, дополненное примерами из собственной жизни автора. Описанный им способ обретения своего места, постепенного взращивания и укрепления чувства дома, не стал для меня особым откровением или открытием. Но делаю скидку на то, что я сама уже давно изучаю эту тему, а для кого-то, видимо, эти вещи далеко не так очевидны.