Мысль дня от женщины, у которой нет ни детей, ни психологического образования: одно из самых страшных наказаний для ребёнка это отправить в одиночестве подумать над своим поведением.

Маленький человек ещё не знает, как называются эмоции и чувства, а его бросают наедине с хаосом, шумящим, мигающим и перекручивающимся в жгуты. Это всё равно что отправить ребёнка в лес без компаса и карты и велеть найти дорогу домой.

Важнейший этап развития: предоставить ребёнку лексику для объяснения своей души и понимания чужой. Как он не может отличить берёзу от сосны, пока родитель не научит, дав названия деревьям, так он не знает, что внутри него вина, что гнев, что стыд, что радость. «Думая над поведением» – блуждая по лесу с деревьями, животными и ягодами без названий, он, наделённый детской фантазией, с пластичным и адаптивным мозгом, придумает свои слова и смыслы, будет вынужден решить сам, какой гриб ядовитый (вот этот страшный серенький наверняка), какой – съедобный (красный в крапинку, конечно, он же такой красивый!).

Мы, люди, и так с трудом понимаем друг друга (и даже себя). «Мысль изречённая есть ложь», «Ад – это другие», и тому подобное и всё такое прочее, нам сложно встать на место другого и прочувствовать его чувства, даже когда другой старается, подбирая слова, а мы вслушиваемся, напрягая уши. Молчание же порождает только проекции, фантазии и галлюцинации, мы добровольно себя обрекаем на пребывание в одной из частей «Пилы», где двух героев приковали к смертоносному механизму, одному зашив рот, а другому – веки. Невыносимый эпизод, мне было от него страшнее, чем от любой ловушки-мясорубки, попытки слепого и немого поговорить, понять друг друга, чтобы обоим спастись и выжить, напомнили обо всех ссорах, в которых я ощущала то же самое. О детстве, когда мы с бабушкой замолкали на двое суток, и я понятия не имела, что она думает и чувствует, когда решит, что со мной снова можно разговаривать, когда мне можно первой заговорить и что сказать, чтобы не сделать ещё хуже, и это прекращалось в случайный момент без объяснений, извинений и откровений, просто: иди кушать, я сделала макароны по-флотски. И я уже никогда не узнаю, чем разозлила её, какая из сотен версий в моей голове верна.

Я до сих пор могу описать любую свою (иногда и чужую) эмоцию метафорой, но не всегда могу назвать одним словом «злость», «вина» или «грусть», потому что научилась давать свои названия.


Годы спустя тот самый человек, брошенный в лесу, будет сидеть перед ноутбуком и выяснять с помощью психолога, что страшным монстром, издающим жуткие звуки, была всего лишь гагара, и она не сможет откусить голову или утащить за воротник рубашки в своё гнездо. Но жизнь была бы проще, узнай он об этом тридцать лет назад.